Чтение онлайн

Джон Вейман не может говорить в течение девятнадцати целых и семи десятых секунд после получения этих сообщений, самые последние из которых были отправлены сразу после начала атак Терсов, в которых она умоляла Джона заставить кого-нибудь выслушать ее. Когда к нему возвращается способность говорить, мой командир шепчет ужасным голосом:

— Соедини меня с генералом Макинтайром. Соедини его с нами и срочно перешли ему эти отчеты.

Я немедленно подчиняюсь, потрясенный грубыми ошибками, из-за которых срочные сообщения Бессани Вейман оказались в подвешенном состоянии у командования сектора и были полностью проигнорированы министерствами минеральных ресурсов и ксенологии.

— Макинтайр слушает. В чем дело, полковник?

— У нас проблемы, генерал. О Боже, у нас проблемы. Я отправляю вам отчеты, которые были отправлены станцией Айзенбрюкке в порядке приоритетной отправки.

— Станция Айзенбрюкке представляла отчеты? О Терсах? — вопрос генерала Макинтайра резок.

— Чертовски верно, они это сделали. Ксеноэколог — моя невестка, генерал. Она вступила в контакт с Терсами три месяца назад и начала отправлять срочные отчеты, которые она копировала мне в штаб сектора. Если бы хоть кто-нибудь в любом из министерств действительно прочитал их, эти отчеты были бы отправлены в Центральное командование, помеченные красными флажками. Но никто в Секторе не удосужился переслать их мне на Мир Шермана.

У генерал Макинтайра очень креативный словарный запас. Даже после пятнадцати лет работы с Джоном Вейманом я глубоко впечатлен. Я не до конца понимаю стремление людей заменять свой словарный запас в состоянии стресса, но я уже знаком с большей частью этой стрессовой лексики.

Генерал Макинтайр посрамляет мои скудные познания, отдавая приказ своему адъютанту отправить гневное сообщение министру ксенологии, требуя немедленного и полного анализа отчетов Бессани Вейман.

— Мама-медведица, — бормочет он, — потребуется время, чтобы разобраться во всем этом.

— Я знаю, — соглашается мой командир мрачным и сердитым тоном.

— Доберитесь до Айзенбрюкке как можно быстрее, полковник, и давайте молиться Богу, чтобы эти люди были еще живы. Макинтайр, конец.

Джон прерывает передачу и начинает читать. Я сжимаю отчеты и сам просматриваю их на более высокой скорости, выискивая важную информацию с гораздо большей скоростью, чем человеческий разум может воспринять такие данные. Несмотря на это, я еще не успел переварить пространные сообщения, которые поражают воображение, прежде чем мы достигли края долины, в которой находится станция Айзенбрюкке. Я внимательно изучаю местность с помощью радара в поисках пандуса, который, как показывают наши записи, был построен для съезда тяжелой техники. Я нахожу его через ноль целых пять десятых секунды после прибытия.

— Я нашел пандус. Расчетное время прибытия на станцию Айзенбрюкке — три минуты.

Мой командир кивает, бледный от напряжения. Он продолжает читать, что на данный момент является лучшим способом использования его времени, поскольку из-за метели ничего не видно. Я медленно спускаюсь по трапу с высоты двухсот футов в долину. Я испытываю глубокое беспокойство, потому что мои гусеницы шире рампы, что делает повороты мучительными даже без сильного ветра, бьющего по моему боевому корпусу. Мы кренимся и скатываемся вниз, обламывая бортики и скользя по редким участкам толстого льда, скопившегося в углах крутых поворотов. Костяшки пальцев моего командира, вцепившегося в подлокотники своего командирского кресла, побелели. Он перестал читать. Когда я наконец достигаю ровной поверхности, я почти в эйфории от радости, что мне удалось спуститься, не соскользнув и не раздавив моего командира. Однажды мы уже совершали аварийную посадку на Туле и я не хочу повторять этот опыт.

— Мой радар фиксирует большое количество обломков, — вынужден сообщить я ему почти сразу.

— Какого рода? — его голос становится хриплым от напряжения.

Я пробираюсь вперед, и мои гусеницы натыкаются на первые разрозненные остатки того, что, по-видимому, когда-то было большим количеством деревьев.

— Что-то уничтожило большую часть леса в этой долине. Это, похоже, не боевые повреждения. Я не улавливаю химических следов от взрывчатых веществ. Я не обнаруживаю шрамов от ожогов, характерных для энергетического оружия. Есть предположение, что эти деревья пострадали от сильного ветра. На стволах, по которым проходят мои гусеницы, много повреждений, связанных со скручиванием.

— Повреждение скручиванием? — эхом повторяет мой командир. — Как при смерче? Торнадо?

— Да, тип повреждений соответствует ураганному ветру.

— А как насчет исследовательского комплекса? — мрачно спрашивает он.

Сигналы моего радара отражаются от зданий комплекса, которые находятся на расстоянии ста двадцати семи метров.

— Комплекс частично цел, — говорю я, стараясь придать ситуации как можно более позитивный оттенок, ради своего командира. — Несколько зданий полностью разрушены, а другие, похоже, полностью отсутствуют. Я не думаю, что терсы могут быть ответственны за то, что произошло в этой долине.

— Нет, — бормочет Джон, изучая эхо-сигналы радара на моем переднем экране. — Но торнадо? — он трясущимися руками трет лицо. — Есть какие-нибудь признаки жизни?

— Я обнаружил несколько сильных источников тепла в различных зданиях, — с надеждой отвечаю я, — и есть активные выбросы от энергетической установки исследовательской станции, — я продолжаю сканирование, ускоряясь, чтобы быстрее добраться до разрушенного комплекса. Я замечаю движение и движущийся источник тепла, исходящий от одного из поврежденных зданий. Очевидно, что это биологическая форма жизни. Он слишком велик для человека. Я скорблю. Я в ярости. Я нацеливаюсь на ненавистный источник тепла.

— Враг замечен, — вынужден сказать я. — Должен ли я вступить в бой?

Ужасный звук вырывается из горла моего командира. Затем отрывисто добавил:

— Нет. Эти ублюдки нужны мне живыми.

— Понял, командир.

Я бросаюсь вперед, чтобы сразиться с терсами, которые слетелись, как вороны-падальщики, чтобы подраться за останки.

На языке Старой Земли это означает, что пришло время отправиться на охоту на ворон.

Джинджер Джанеско никогда в жизни не боролась так усердно.

Те немногие транспорты, что у них остались, были либо слишком малы, либо слишком медлительны. Большие транспорты для перевозки руды никогда не преодолели бы сорокакилометровый забег за семь минут, тем более с максимальной скоростью десять километров в час. А аэромобили…

— Посадите самых маленьких детей в эти разведывательные машины! — крикнула она в рацию, которая передавала ее инструкции через громкоговорители, которые были частью системы экстренного оповещения зала заседаний. Толпа беженцев расступилась, давая дорогу всем, у кого были дети.

— Пошевеливайтесь, люди! — когда волонтер, упаковывавший первый аэромобиль в очереди, попытался закрыть люк, в котором находилось всего пятеро детей, Джинджер снова распахнула его. — Запихивайте их плотнее, черт возьми! Мне все равно, смогут они дышать или нет, запихивайте их внутрь и форсируйте двигатели, но набивайте салоны полностью!

Она слышала, как Хэнк Умлани разговаривает по рации с пилотом спускающегося медицинского шаттла, спрашивая, какую подвеску установить на рудовоз, в который они набьют почти всех жителей города. Проблема Хэнка, резко сказала она себе. Растерянных, испуганных детей затаскивали в аэромобили, а обезумевшие матери передавали им малышей и грудных младенцев.