Чтение онлайн

Она не искала отношений, любила одиночество и свободу, до Игоря не встречалась ни с кем больше года. Игорь вошел в ее жизнь легко и незаметно, словно всегда был рядом, как уютный призрак. Он тоже не хотел заводить детей – заявил об этом первым. Он был таким сильным, таким непроницаемым для чужого мнения, а она… она…

«Там Тонь…»

Ульяна ускорилась и нагнала идущую последними парочку. Саднило ладонь: порезалась о камыш, когда едва не упала.

– Ты же знаешь, что я не люблю эти страхи, – говорила мужу круглолицая.

– Это не страхи, а легенды.

– Ты их сам выдумываешь.

– Я их возрождаю. А то все легенды сейчас о маньяках, а мистика закончилась. Непорядок. Кто у нас на болоте живет?

– Не знаю… лягушки…

– Кикимора живет. Подвывает, заманивая путников в трясину. Или нашептывает отчаявшимся – и они идут к ней в услужение, становятся холодными. А еще болотняк живет, ну, водяной местный… Болотняк! Как блатняк! – хохотнул парень.

– Болотняник, – тихо поправила Ульяна.

Парень оглянулся, выгнул бровь, но жена потянула его за рукав, боясь ступать на кочку, и он отвернулся. Снова заговорил:

– А теперь представь, что кикимора и болотняк нарожали детишек. И мы сейчас прыгаем по их головам. О, младший взбрыкнул!

– Па-ашечка, – умоляюще сказала круглолицая, – ну не надо. Пожалуйста.

Пашечка благородно замолчал. Снял дурацкую желтую панаму и вытер ею лоб.

Стволы низкорослых кривых деревьев покрывала жидкая грязь – их будто залапали крошечные ладони.

Ульяна дернулась от неожиданной боли – городские комары так не кусаются! – замахнулась, но кровопийца отцепился от щеки и шмыгнул перед глазами. Через минуту хлопнула себя по шее. Поздно. Она была уверена, что за ней охотится один и тот же надоедливый комар. Неуловимый, зоркий, ненасытный. С массивным, как у слепня, хоботком. Посланный учительницей и злобной теткой.

Стала замечать тряпочки, ленты, пакеты, пластиковые бутылки – они отмечали путь, привязанные или насаженные на ветки деревьев. Иногда гид останавливался и крепил новый «маячок».

Ульяна обошла большую яму, заполненную до краев бурым топким месивом. В затылке болезненно пульсировало. Усталость расползалась по телу, колени распухли, ступни в резиновых сапогах сопрели и чесались. Оглушенная жарой и болотными испарениями, она чувствовала себя разбитой. Глянула на злобную тетку: как выдерживает? Тетка бодро шагала за гидом.

С запада потянулись длинные серые тучи.

Группа выбралась на широкий безлесный островок. Гид прошелся по периметру, проверяя шестом, потом скинул рюкзак, сел перед кустиком, усыпанным красными бусинками, и достал из рюкзака ведерко. Все подошли поближе.

– Проголодались? – подмигнул проводник. – Налетай! Клюква, брусника, морошка, черника!

Ягоды свисали с кустов и кочек, словно капли крови в невесомости, лежали на влажном росистом мху. Студентки рвали клюкву и сразу запихивали в рот. Парень, нависнув над моховым холмиком, набирал ягоду в обрезанную полиэтиленовую бутылку, которая болталась на веревке на груди. Круглолицая расстелила походный коврик и смотрела на мужа. Учительница и злобная тетка обирали клюквенный пятачок рядом с гидом.

Ульяна не взяла ведерка или другой емкости. У нее кружилась голова, поэтому она присела на корточки и равнодушно осмотрелась. Алые, багряные, рубиновые спелые брызги двоились в глазах; по кочкам ползли корневые усы. Учительница гладила ветки ладонью. Злобная тетка обнаружила голубичный куст, окуренный сизым дымком, радостно крякнула и стала ощипывать.

Краем глаза Ульяна заметила какое-то движение на границе островка. Круглая мохнатая кочка приподнялась над водой, красные выпуклые глаза враждебно глянули из-под сочно-зеленой шапки.

Ульяна отвернулась, убеждая себя, что это ягоды. Всего лишь ягоды клюквы.

Над болотом пронесся страшный плачущий визг. Ульяна застыла, скованная ритуальным страхом.

– Что это? – смятенно спросила круглолицая.

– Не нравится мне это, – сказал парень.

Гид мрачно оглядывался, выворачивая шею.

– Это детки кикиморы! – захихикала злобная тетка.

– Не говорите ерунды! – не сдержалась Ульяна.

Все посмотрели на нее.

– Бесстыжая! – взвилась тетка. – Это кто ерунду говорит?

– Вы, – твердо сказала Ульяна.

– Да как ты!.. А сама! Детей не хочет! Эгоистка!

– И что?

– А то! В старости узнаешь! Когда кружку воды никто не поднесет!

Ульяна покачала головой:

– Так вот для чего все это. Чтобы кружку воды подали. Ну да, ну да, для этого стоит рожать, и побольше – чтобы много кружек. И кто здесь эгоист?

Лицо злобной тетки пошло красными пятнами.

– И не рожай! И не надо! Не то фашист вылезет! Террорист!

Ульяна показательно заткнула уши. Злобная тетка хлопала обвисшими губами.

Да пошли они! Торгуют легендой о счастье, которое недоступно бездетным. Но, если ободрать с легенды шелуху, останется лишь социальный страх: «А что, так можно было? Я могла жить для себя?» Они хотят, чтобы она стыдилась своей свободы. Спешат оправдаться за свою серую скучную жизнь, потраченную на детей. Ставят все с ног на голову. Переиначивают… Они… эти… Ульяна запуталась в мыслях («там-тонь, там-тонь»), задохнулась от злости. Отпрысков своих вините, себя!

Учительница положила руку на плечо злобной тетки, и та замолчала. Учительница кивнула на Ульяну:

– Это она визжала. Чтобы нас испугать.

Ульяна отмахнулась. Ей уже было плевать. Она почти успокоилась. Это зависть! Они завидуют ее молодости, свободе, необремененности. Бесятся оттого, что она не выглядит одинокой и несчастной. Как они.

Завидуйте и беситесь на здоровье. Размножайтесь для галочки.

Ульяна даже усмехнулась. Пора бы и повзрослеть, свыкнуться наконец. Каждый раз она вспыхивает негодованием, начинает проговаривать, мысленно убеждать тех, кого возмутила ее позиция. Да кто они ей такие? Ну вот, опять…

Она открыла рюкзак и стала перебирать вещи. Комплект сменной одежды, кроссовки, тонкий резиновый коврик, термос, пакет с бутербродами и овощами. Есть совершенно не хотелось. Ульяна отвинтила крышку термоса и плеснула в нее чая. Сменить бы носки, но под взглядами группы как-то неловко. Да ладно, нашла кого стесняться!

Она уже взялась за правый сапог, как кочка снова шевельнулась. Или это другая? Кочка приподнялась со зловещей медлительностью и ощупала берег чем-то похожим на толстую веревку из белых корней.