Чтение онлайн

Уилл сварил кофе, а я нарезала бутерброды. Уилл ел с жадностью, а я отламывала кусочки сыра. Я думала о доме, о том, что не могу расстаться с ним.

— Уилл, что ты думаешь о жизни здесь?

Он был поражен.

— Жить здесь? Это мне и в голову не приходило. — он взял бутерброд с яйцом. — Фанни, ты серьезно?

Я знала, что это сумасшедшая и совершенно нелогичная идея, но прошептала:

— Это мой дом.

Уилл положил бутерброд. Я слишком поздно поняла подтекст своих слов.

— Но не мой, — ответил он. — И я всегда думал, что наш дом был для тебя нашим домом.

— Я не хочу продавать Эмбер-хаус.

Он держал меня за плечи и заглядывал в лицо. Он казался озадаченным своим открытием, и это раздражало меня. Было ли вызвано это недоумение моей скорбью об отце?

— Если ты хочешь, чтобы я подумал об этом, я, конечно, буду думать. Просто это не то, что мы планировали.

— Ох уж эти планы, — я пожала плечами и выплеснула кофе из кружки в раковину.

— Фанни, что с тобой?

Я смотрела в окно, прижав к губам кулак.

— Я не могу смириться с тем, что меня не было рядом с папой, когда он умирал. Это не дает мне покоя, и я никогда не прощу себе.

Уилл подошел сзади и обнял меня.

— Тише, Фанни, тише.

Его мобильный зазвонил в холле. Он инстинктивно дернулся на звонок. Я вскочила на ноги и закрыла ему путь.

— Нет, только не сейчас, Уилл. Никаких телефонов. Ничего.

Телефон умолк. Уилл обнял меня.

— Ты думаешь, я не понимаю, Фанни, но я… — он улыбался своей прежней любящей и нежной улыбкой, и боль моего сердца немного стихла.

Теперь, когда я получила свою долю заботы, я почувствовала в Уилле подавленное волнение и скрытую напряженность.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Лучше расскажи мне.

— О'кей. — он отошел и снова сел. — Вчера в коридоре меня остановил Роберт. Он сказал, что следующая перестановка в Казначействе даст нам определенную возможность. Но, Фанни, я должен провести автомобильный налог. — как это вовремя, я прижала руку ко рту, чтобы не рассмеяться. Я заметила, что моя рука дрожит. — И я должен буду поддержать правительство по вопросу о Национальном билле здравоохранения, хотя…

— Но, как министр, ты и должен поддержать правительство. В данном случае не имеет значения, что ты думаешь.

— Поддержка и лояльность — это разные вещи, — сказал он.

Раз или два мы с Элейн обсуждали власть. Что это такое? В чем она выражается? Как семья может сосуществовать с властью? Страшная сила, согласились мы. Бьет в череп, как ликер двойной крепости. Почти непреодолимым обольщением является придворная лесть, водитель с машиной, соблазн обмена идеалов на более питательные земные ценности. Идеалы не позволяют удобно разместиться на заднем сиденье в теплом салоне лимузина.

— Ну? — его голос звучал не так уверенно. — Что ты думаешь?

Я изо всех сил попыталась собраться с мыслями.

— Не могли бы мы поговорить об этом позже?

Я оставила Уилла на кухне и прошла в кабинет. Отцовская перьевая ручка лежала на столе, где он в последний раз писал ею. Автоответчик мигал красной лампочкой. Я взяла книгу из стопки на подоконнике: «Рассуждение о величайших винах Бордо», и бросила ее обратно.

Я с такой силой сжала край портьеры, что пальцы онемели. Несколько лет назад я бы не поверила себе. Горе не было похоже на лезвие, пронзающее плоть. Нет, горе было тяжелым и скучным: оно сдавливало грудь, обессиливало, вызывало головную боль. Я боялась, что схожу с ума, потому что готова была поклясться: мой отец был сейчас в этой комнате. Я слышала его голос.

«После 1963-го, — говорил он, конечно, мы разговаривали о Бордо, — с его непрерывными дождями и эпидемией гнили никому не удалось произвести стоящее вино. Но затем пришел 1964-й, недостаточно оцененный после прошлогодних бедствий. Природа, забрав один год жизни винограда, теперь наградила нас прекрасными, богатыми и элегантными винами…».

Тихий шорох предупредил меня о появлении Уилла за спиной. Не оборачиваясь, я сказала:

— У нас слишком мало людей, к которым мы прирастаем клетка за клеткой, полностью их принимая. Слишком мало, чтобы терять или предавать их.

— Фанни, дорогая, мы должны проверить документы, — сказал он тихо.

Мы отложили большую часть, чтобы забрать с собой. Вместе мы отсортировали наиболее срочные счета и письма в одну стопку, а менее актуальные в другую. Наконец, мы добрались до конверта с надписью «Франческа».

— Я посмотрю это позже, — я положила на него руку.

Уилл приподнял бровь.

— Понимаю.

Уилл не был глуп. Он разделял со мной свои заботы и амбиции, но я не хотела делить с ним содержимое конверта, принадлежавшего моему отцу.

Я закрыла дверь, прежде чем распечатать конверт в уединении нашей спальни. Не знаю, чего я ожидала — может быть, юридических или финансовых инструкций — но, конечно, не детского рисунка домика с черепичной крышей, с большой дверью и ведущей к нему дорогой. Перед домом стояли три фигурки: мужчина в шляпе с палками вместо рук и ног, женщина в красной юбке, а между ними ребенок с поднятыми вверх руками-палочками.

Я нарисовала это в детском саду. Эссе, написанное на разлинованной бумаге. «Анализ влияния Американской позиции изоляционизма 1930-х годов на европейскую внешнюю политику; не менее двух примеров». Оценка «С». Стихотворение, нацарапанное от руки на бледно-розовой бумаге:

Я прижала пальцы к пылающим щекам. Стихотворение, пережиток неудачной любви, излеченной романом с Раулем, было невыразимо плохо, но мой отец сохранил его. Листая остальное содержимое папки, я обнаружила нашу с Уиллом свадебную фотографию, наше с отцом приглашение на обед для Chevalier du Tastevin, бывшее когда-то пределом моих мечтаний, и фото лохматого младенца — шестимесячной Хлои. Глазами, полными слез, я пересматривала эти кусочки мозаики, осколки моего прошлого, тщательно собранные моим любящим отцом. Убирая их обратно в конверт, я заметила еще один сложенный лист бумаги. Это был эскиз, сделанный карандашом, явно непрофессиональный. Художник был решителен и нетерпелив, линии карандаша глубоко промяли бумагу. Но замысел был достаточно ясен. Это был план дома со внутренним двориком и лоджией в торце. Под эскизом стояли слова: «Il Fattoria. Val del Fiertino». [13]

Уилл смотрел новости по телевизору.

— Уилл… — я села на диван рядом с ним. — Уилл, я решила отвезти пепел моего отца в Фиертино, как только смогу получить билет. Я знаю, где он хотел остаться. Я бы не хотела ждать сентября.

Диктор продолжал говорить.

— Без меня?

— Без тебя.

— И?

— Я хотела бы остаться там на некоторое время.

— Конечно, ты должна ехать, Фанни. — он не смотрел на меня. — Если ты действительно этого хочешь.