Чтение онлайн

— Парни будут очень рады встретиться с вами, сэр, — сказал Козларичу сопровождающий в АМЦБ.

Был ветреный, дождливый день, пронизывающе холодный — особенно для человека, который десять месяцев провел в Ираке и десять дней во Флориде. Во время отпуска Стефани держала свои мысли о войне большей частью при себе, Козларич тоже — если не считать последнего вечера дома, когда он признался, что несколько раз в Орландо, когда он сидел за рулем, ему чудилось, что он в «хамви» — и вдруг вспышка, грохот, столб пыли. Но всего несколько раз, подчеркнул он, и секунды спустя он уже снова ехал с семьей во взятой напрокат машине. «Ну, как ты?» — спрашивали они друг друга, и ответ — правдивый ответ — всегда звучал: «Прекрасно». Его приезд омолодил их обоих, и это чувствовалось даже в худший момент отпуска, когда в Диснейуорлде они въезжали на парковочную площадку «Простачок» [15] и Гаррет стукнул Алли по носу. Алли закричала. Из носа на ее одежду потекла кровь. Стефани не могла найти носовых платков. Козларич, решив проучить Гаррета, принялся вытирать кровь его курткой. На мгновение показалось, что это неплохая воспитательная идея, но в суматохе вместо куртки Гаррета он по ошибке схватил куртку Джейкоба, и теперь Джейкоб был расстроен, Гаррет был расстроен, Алли была расстроена, Стефани была расстроена, а Козларич начал было наставительно говорить: «Никогда больше не смей бить девочек!» — и тут Алли стала давиться и сплевывать кровь, обильно пачкая куртку Гаррета.

Война? Какая война?

Но вскоре все вернулось на круги своя: Козларич прилетел в Сан-Антонио, и в АМЦБ его проводили на четвертый этаж госпиталя, где висела табличка: «ИНСТИТУТ ХИРУРГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ АРМИИ США. ОЖОГОВЫЙ ЦЕНТР».

Он решил начать с Данкана Крукстона.

Надев халат, бахилы и перчатки, он пошел к девятнадцатилетнему солдату, который потерял левую ногу, правую ногу, правую руку, левую руку ниже локтя, уши, нос, веки — и у которого то немногое, что осталось, было обожжено.

Да, прав был Майкл Андерсон. Проклятое 4 сентября по новой, никуда не делось.

— Ничего себе, — еле слышно произнес Козларич. А потом, еще сильнее проникшись увиденным: — Сволочи.

Вот как выглядела война с дальнего конца, и к первому ошеломляющему впечатлению от Данкана Крукстона присоединились другие картины, другие встречи — то, что Козларич увидел в разных частях АМЦБ. Число раненных за всю войну американских военных перевалило к тому моменту за 30 тысяч, и несколько тысяч самых тяжелых из них привезли в этот уголок Техаса поправляться — а кого-то умирать. Сюда везли сильно обожженных. Сюда везли многих после ампутаций. Здесь можно было пролежать недели, месяцы, год — столько, сколько понадобится, и уровень здешнего лечения и ухода все считали необыкновенным.

И столь же необыкновенной была особая культура, окружавшая это лечение и уход, культура, преисполненная такого же оптимизма, как другое место, где Козларич побывал во время отпуска, — Диснейуорлд. Пациентов здесь называли не ранеными военнослужащими, а Ранеными Воинами, никогда не забывая про заглавные буквы. По приезде каждый из них получал Информационный Сборник Воина и Книжку Героя. Им и их родным оказывали помощь в Центре Поддержки Воина и его Семьи, строился Дом Вернувшихся Героев, и к услугам инвалидов, перенесших ампутацию, был новосозданный Центр Неустрашимых, который, по совпадению, торжественно открыли в тот самый январский день 2007 года, когда Данкан Крукстон в своей маленькой квартирке в Форт-Райли сказал по телефону: «Похоронить… Боевой гимн республики», и это слышали его родители и девятнадцатилетняя жена. «Только что спланировал свои похороны», — беспечно сказал он им, дав отбой, а в тот же день, открывая Центр Неустрашимых, председатель Объединенного комитета начальников штабов заявил: «Иной раз от тех, кто говорит о вас, приходится слышать: „Он потерял руку. Он потерял ногу. Она потеряла зрение“. Я не согласен. Вы отдали руку, ногу, зрение. Вы принесли их в дар своему народу. Чтобы мы могли пользоваться благами свободы. Спасибо вам».

Эти слова вполне характеризуют стиль АМЦБ, его дух: никакой расслабляющей жалости, сплошь фанфары и благодарность. Совершив за два дня экскурсию по разным подразделениям АМЦБ, Козларич смог сполна оценить, как много делается для возникающего в Америке поколения обожженных, безногих и безруких. В Центре Неустрашимых он осмотрел лабораторию протезирования, бассейн с искусственными волнами, альпинистскую стенку, автотренажер и стрельбище. Но самое сильное впечатление произвела на него комната с покачивающимся под управлением компьютера полом, где искалеченные солдаты заново учатся держать равновесие. Этот пол так чувствителен к изменениям нагрузки и так быстро на них реагирует, что, согласно путеводителю, здесь карандаш может балансировать на кончике.

И было, помимо экскурсии, еще кое-что.

Во-первых, беседка. Когда Козларич проходил мимо нее утром, там было пусто, но поздно вечером и ночью ее наполняли матери и жены, которым не спалось — иным даже в четыре утра. Сказав об этом Козларичу, Джудит Маркелз, руководитель программы в Центре Поддержки Воина и его Семьи, заметила, что порой в беседке собирается до двадцати женщин — в любое время года, в любую погоду. «Чтобы дети могли мирно расти, воплощая в жизнь свои мечты» — вот чего, по словам президента Буша, хочет всякая мать, но здесь, в беседке, материнским желаниям были присущи свои особенности. Многие здесь курили. Иные пили. Иные принимали лекарства от проблем с пищеварением, и большинство были на антидепрессантах. «Если мать двадцать часов в сутки проводит в ожоговом отделении около сына, который кричит от боли, то она поддерживает себя чем может», — объяснила Маркелз.

Во-вторых, помещение перед ожоговым отделением, где Козларич, дожидаясь, пока его впустят к Данкану Крукстону, встретился с одной из этих матерей — Ли Крукстон — и одной из этих жен — Меган Крукстон. Обе жили в АМЦБ с 6 сентября, когда туда привезли Данкана. Сейчас, спустя четыре с половиной месяца, они уже были привычны здесь ко всему, но они знали при этом, какое впечатление может произвести первое посещение Данкана, и хотели подготовить Козларича.

— Большую часть времени невозможно понять, что он хочет сказать, — сообщила ему двадцатилетняя Меган, на которой Данкан женился за несколько месяцев до отправки в Ирак. — Он пока что не может сомкнуть губы.

— Но он работает над этим, — добавила Ли.

— В последний раз я видел Данкана сразу после… после… — начал Козларич и запнулся, увидев другого пациента, идущего по коридору. Его лицо было обожжено так, что живого места не оставалось. Он шел так медленно, что казалось: малейшее трение кожи о воздух причиняет ему боль.

— Как дела? — спросил пациента, когда он приблизился, сопровождающий, приставленный к Козларичу.

— Нормально, — ответил тот, и, когда он прошел, Ли Крукстон проводила улыбкой этот образ того, чем, она надеялась, станет когда-нибудь ее сын.

— Вот идет история со счастливым концом, — прошептала она.

Покоробленная, сдавленная, упрямая надежда — вот чем было наполнено это помещение, где Ли и Меган теперь по очереди рассказывали Козларичу, сколько операций перенес Данкан и сколько раз он был на волоске от смерти.

— Врачи говорят: «Я даже гадать больше не хочу. Ничего не могу вам сказать», — промолвила Меган.

— Они говорят: «По поводу Данкана мы просто отказываемся теперь что-либо прогнозировать: он опровергает все наши прогнозы», — подхватила Ли.

— Я слышал, он, кажется, один из трех, кто выжил после такого тяжелого ранения, — сказал Козларич.

— Да, нам тоже так говорили, — подтвердила Ли.

— Невероятно, — сказал Козларич. — Вы, наверно, постоянно молитесь.

— Да.

— Все время.

— Он настоящий боец, — сказала Меган.

— Он живуч как кошка, — добавила Ли. — Но какой еще у него запас живучести — вот вопрос.

— Да, — сказал Козларич.

— Но он выглядит лучше. Намного лучше, чем три-четыре недели назад, — продолжила Ли.