Чтение онлайн

12 мая. Пятница.

Я пошла с Ючжином в детскую клинику. Она была больше, чем я ожидала — шесть отделений и шесть крупных специалистов. Среди них главный врач Ким Хэвон, которая пользовалась огромной популярностью и уважением. Когда я хотела записаться к ней на прием, мне сказали, что ждать придется очень долго. Я проигнорировала медсестру, которая предлагала мне другого врача, и пошла в зал ожидания.

Мне до смерти не хотелось встречаться с Хэвон, хотя я сама к ней пришла. У меня было тяжело на душе. Не из гордости, а из-за страха. Я очень боялась, что предупреждение, данное ею три года назад, может оказаться правдой.

Это было летом, когда Ючжину исполнилось шесть лет. Я все еще работала в издательстве, а Хэвон — в больнице при университете, специализируясь на поведенческих расстройствах у подростков и набираясь опыта. В тот день в пятницу мы договорились встретиться вечером. По закону подлости, когда я должна была уходить с работы, появились срочные дела, и я задержалась. К тому же из-за сильного дождя на улице были пробки. А сестра закончила в тот день на редкость вовремя. Поэтому Хэвон сама поехала в изостудию, забрала Ючжина и Юмина и ждала в назначенном месте.

Я в спешке вбежала в ресторан. Хэвон сидела за столом одна и внимательно во что-то всматривалась. Дети играли в детском уголке. Юмин прыгал с незнакомыми детьми в сухом бассейне с шариками, а Ючжин сидел, прислонясь к стене, и играл с кубиком Рубика. Я села за стол. Хэвон, словно ожидала меня, протянула мне то, что она до сих пор разглядывала.

Это был выдранный из блокнота неразлинованный лист бумаги. Он был весь мятый. Когда я разгладила его, то увидела какие-то каракули, нарисованные красным масляным мелком — раскрытый зонт, на острие которого воткнута голова девочки. Лицо закрашено темно-серым цветом, вместо рта крестик. Глаза нарисованы двумя кружками. На зонтике торчали черные длинные волосы, похожие на морскую капусту. В волосах диадема, по ручке зонта стекают капли, а за зонтом поднимаются черные тучи.

Хэвон пояснила, что это рисунок Ючжина. И спросила, видела ли я раньше такого рода картинки. Я не видела ничего подобного. На самом деле я никогда внимательно не просматривала альбомы и детские дневники с рисунками Ючжина. Тем более, такие небрежные каракули, оставленные в блокноте. Поэтому я не могла ничего ей рассказать о картинках своего шестилетнего сына. Возможно, это прозвучит как оправдание, но я была слишком занята, а Ючжин обычно и не настаивал на внимании. С тех пор, как он все научился делать сам, он и делал все сам. Классный руководитель всегда выделял его, как очень самостоятельного ребенка, будто он был таким с самого рождения.

Я спросила Хэвон, в чем проблема, хотя и сама понимала, что мой голос был очень раздраженным. Так я говорила ей: Ты что, хочешь проводить психоанализ по каракулям шестилетнего мальчика? Или ты хочешь критиковать его нравственность? Перестань. Кто знает, вдруг эта мазня окажется первой картиной гениального художника, который удивит весь мир. Жан-Мишель Баския тоже был ребенком, рисовавшим непонятные граффити на улице.

Хэвон пустилась в объяснения. Когда она приехала в изостудию, как раз закончились уроки. Юмин первым выбежал из студии навстречу тете. Затем появился Ючжин. Он шел под зонтом вместе с девочкой в белом платье. Девочка была очень красивой, это было видно даже издалека. Зонтик склонился над ней, они оба глядели друг на друга и смеялись. Видимо, Ючжин с ней дружил.

На дороге были пробки, и мы очень долго добирались до ресторана. Все это время Ючжин, сидевший сзади, что-то рисовал мелками. Он не обращал внимание на болтающего Юмина, который сидел на переднем сиденье. Ючжин перестал рисовать, только когда Хэвон припарковала машину. Он положил блокнот на колени, собрал цветные мелки и положил их в сумку. В этот момент Юмин быстро протянул руку к блокноту, Ючжин схватил его, и в одно мгновение Юмин вырвал из него лист. Ючжин сердито смотрел на брата.

Хэвон отняла у Юмина картинку. Она просто хотела вернуть ее хозяину, но случайно увидела рисунок. На картинке была та самая девочка. Длинные волосы с аккуратной челкой и ободок, похожий на диадему. Когда Хэвон уточнила, та ли это девочка, мальчики промолчали. Ючжин попросил вернуть рисунок. Хэвон не отдала, а Юмин тихо и грустно сидел на переднем сиденье. Он все пытался угадать настроение Ючжина. Наверно, он чувствовал себя виноватым.

Хэвон отдельно поговорила с Юмином. Тот сказал, что Ючжин нарисовал такую картинку не в первый раз. Когда появляется девочка, которая ему понравилась, он рисует подобный рисунок и на следующий день втайне кладет в ящик ее стола или в сумку. Девочки, поневоле получавшие подобные подарки, ужасно плакали, но учителя до сих пор не нашли виновника.

Хэвон предложила мне провести тесты. Сказала, что у Ючжина, возможно, есть серьезная проблема. Я почувствовала, как горело мое лицо, будто ни с того ни с сего меня ударил по нему незнакомый прохожий. Я не могла сдержать раздражения. Спросила ли она и самого Ючжина, а не только Юмина? Дала ли ему объясниться?

Хэвон кивнула головой. Когда она спросила Ючжина, почему он нарисовал такую картинку, он ответил одним словом. Интересно. Он не объяснил, что ему было интересно. Рисовать картинку. Или наблюдать, как испугавшиеся девочки плачут.

Я не могла согласиться на предложение Хэвон. Более того, мне было ужасно неприятно. А что такого? Дети же часто воображают то, что может шокировать взрослых, или могут это нарисовать, или просто поиграть с этим. Я сказала про это Хэвон. Может, она забыла, что Ючжину всего шесть, а не шестнадцать.

Хэвон ответила, что в шестнадцать уже и не нужно было бы проводить тесты, потому что он бы уже сидел в детской тюрьме.

Она сказала, что обычные дети творят такие дела, не задумываясь о последствиях, а Ючжин прекрасно знает, что он делает. То, что я никогда не видела его картинки, как раз тому свидетельство. Если человек что-то прячет, значит, он знает, что это надо прятать. Раз такое уже повторялось несколько раз и его не поймали, говорит о том, что он очень дотошный.

У меня закружилась голова, щеки пылали, я была в ярости. Мне казалось, что она считает Ючжина потенциальным преступником.

Но даже увидев мое разгневанное лицо, Хэвон не отступала. Она указала на голову девочки на картинке и сказала: «Это вообще-то не та девочка, это ты. Для мальчиков в возрасте Ючжина все женщины являются воплощением мамы. Ребенок отрезал голову мамы и воткнул ее на кончик зонта, значит, у него серьезные проблемы, и я предлагаю узнать, в чем они заключаются. Почему ты сердишься?»

Я забрала детей и вышла из ресторана. Останься я еще ненадолго, я бы, чего доброго, оттаскала бы Хэвон за волосы. Если уж говорить начистоту, мы с Хэвон всегда были скорее соперницами, чем сестрами. Поскольку мы были погодками, у нас была общая одежда, общие книги. Хэвон всегда была первая в учебе, но терпеть не могла, когда на конкурсе сочинений я получала хотя бы грамоту. Ей все без конца делали комплименты, говоря, что она умная, но, когда изредка хвалили меня, она становилась чернее тучи. Назло мне она крупно подписала своим именем книгу из серии мировой литературы, которую я особенно любила. А на грамоте исправила один слог в имени и превратила ее в свою. Иногда она крала мои эссе по художественной литературе и сдавала их как свои. Когда мы стали взрослыми и каждая стала жить своей жизнью, между нами всегда чувствовалась какая-то напряженность. Это нельзя назвать безразличием, это было противостояние. Иногда мой муж жаловался на то, что Хэвон относилась к нему, как к малолетке. Вот и этот случай из той же серии.

С того дня я перестала общаться с Хэвон. Даже услышав, что она открыла свою собственную клинику, я не поздравила ее. Во время праздников или в день рождения отца я старалась с ней не сталкиваться. Хэвон тоже не связывалась со мной. Мы впервые встретились месяц назад на похоронах Юмина и моего мужа.

Уходя с похорон, Хэвон сказала мне прийти к ней, если понадобится помощь. Я прекрасно знаю свою сестру — это было сказано не из простой вежливости. Она предлагала «как-нибудь пообедать вместе», только когда и правда собиралась это сделать. Значит, предложение прийти к ней означало, что она хочет мне помочь, несмотря на то, что было. Возможно, я выглядела так жалко, что ее обида полностью испарилась. Или она уже предвидела, что вскоре я приду к ней вместе с Ючжином. Так это или нет, но сейчас мне действительно была очень нужна ее помощь. По правде говоря, она была моей единственной надеждой.

Примерно через час мы с Хэвон сидели напротив друг друга. Увидев меня, она особо не удивилась. Не спросила, зачем я пришла или как я поживаю. Мне бы хотелось, чтобы она что-то сказала мне, облегчив тем самым ситуацию. Но она просто молча смотрела на меня. Мне пришлось начать. Перед тем как рассказать о причине моего визита, я напомнила ей о врачебной тайне. Секреты пациента, которые она узнает во время лечения, должны остаться между нами.

Хэвон ответила не сразу. В ее глазах, которые смотрели прямо на меня, читались противоречивые эмоции. Но читались они четко, как рекламный щит на улице. Замешательство от того, что она должна поклясться сохранить тайну; неприязнь к человеку, который просит о помощи и при этом сам выдвигает условия; любопытство узнать причину моего визита; чувство ответственности перед сестрой, нуждающейся в помощи. Я подождала, пока она вернет контроль над собой. Я должна была получить обещание сохранить тайну, иначе я не могла ей ничего сказать.

Я попила воды, которую принесла медсестра. Хэвон заговорила только тогда, когда я уже почти выпила всю воду. В конце концов она пообещала. В этот момент я потеряла дар речи. Все слова, которые я готовила несколько дней, сразу смешались в голове. С чего же мне начать? Да, надо начать «с ночи того дня».

Я начала рассказывать. Я очень старалась говорить ясно и, по возможности, равнодушно, но максимально логично. Пока я не закончила рассказ, Хэвон хранила молчание. Выражение ее лица также не менялось. Мне показалось, что она даже ни разу не моргнула. Выслушав меня, она спокойно спросила, что я хочу от нее.

Я хотела протестировать его. Сделать ему тест, который она предлагала три года назад. Мне казалось, что, если между «серьезной проблемой, о которой мы тогда говорили» и «событием того дня» не было связи или причинно-следственных отношений, если «событие того дня» было случайным, я могла бы простить Ючжина, и даже смогла бы избавиться от ненависти к нему и не бояться его. Смогла бы жить с ним и дальше.

Хэвон вместо того, чтобы просто согласиться сделать тест, задала мне вопрос, которого я больше всего боялась. Если результат будет таким, каким она ожидала, что я буду делать? Смогу ли я повести себя в этой ситуации здраво? Я с силой сжала пальцы. Словно стон, из меня вырвались слова. Хэвон, пожалуйста… На глаза наворачивались слезы. Я опустила голову, и по щекам рекой полились слезы, как каждый раз в детстве, когда мы ссорилась с Хэвон. Только когда я чуть не умерла, она глубоко вздохнула и с сердитым лицом приняла мою просьбу.

Она объяснила мне, что анализ будет проходить несколько дней. Сперва в своей клинике Хэвон проведет основные исследования и психологические тесты, а после этого попросит своих коллег из центра по исследованию мозга при больнице университета, где она работала до этого, провести детальный анализ. Я немного переживала из-за слов «попросит своих коллег», но решила довериться ей. Она просто так не обещает, а уж если пообещает, то держит слово.

19 мая. Пятница.

Прошла неделя, показавшаяся целой вечностью. Это были очень тяжелые дни, мне казалось, что я умираю. Сегодня утром перед тем, как выйти из дома, я посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем в прихожей, оттуда на меня смотрел живой труп. Желтая кожа, впалые глаза, под ними черные круги, будто меня ударили кулаком. Растрепанные волосы и одежда, как у сумасшедшей. Я было подумала, не подкраситься ли немного, но потом, как и была, спустилась в гараж. Сил, да и настроения, для этого не было.

Хэвон краем глаза посмотрела на меня, покачала головой и отвела взгляд к анамнезу. Посадив меня перед собой, она тянула время, просматривая результаты тестов. Я наблюдала за ней, и мне казалось, что у меня вот-вот разорвется сердце. Я будто ждала исполнения смертной казни. Точно не зная, чего я хочу, я просто обратила все свои мольбы к Деве Марии. Любящая Богоматерь…

Сестра сказала, что результаты оказались не такими, как она ожидала. Не потому, что она ошиблась, а потому что все оказалось намного серьезнее. Я сильно сжала руки в кулаки, потом быстро разжала их и положила на колени. Спина покрылась потом. Хэвон добавила, что она в замешательстве. Не только она, но и коллеги из университета столкнулись с подобным случаем впервые. Наверно, поэтому результаты пришли с опозданием. Сестра сказала, что они несколько раз основательно все обсудили: вдруг они что-то упустили или неверно оценили.

У Ючжина, по крайней мере, не было выявлено отклонения в физическом развитии. Его умственные способности были очень высокими, и он обладал бOльшим самообладанием, чем дети его возраста. Его сложно было чем-либо взволновать. Странность заключалась в том, что ритм дыхания и пульс сильно падали именно тогда, когда ему надо было на чем-то сконцентрироваться. Все это не потому, что он такой послушный, тихий или терпеливый. Чтобы у Ючжина быстрее забилось сердце, ему нужно что-то особенное.

Хэвон сказала, что ей страшно, потому что она не знает, что это. Сначала они провели тесты и анализы, предполагая, что у него детское поведенческое расстройство, а оказалось совсем не так. По выводу врачей, у Ючжина была дисфункция миндалины в мозгу. Значит, в пищевой цепочке он являлся хищником.

Я, как дура, моргала глазами. Как он может быть хищником?

Хэвон безапелляционно заявила: «Ючжин опасен. Среди социопатов он находится на самом верху иерархии, он — хищник».