Чтение онлайн

— Может, вам сегодня не отпускать детей в деревню?

Макгонагалл покачала головой:

— У половины младших классов там родители. Линг, нам уже пора волноваться? Насколько все серьезно?

— Врать не буду — все довольно серьезно, но волноваться не стоит. Ничего похожего на то, что было тогда, сейчас не будет. К сожалению, большего я сказать не могу.

— Твоими бы устами, — вздохнула Макгонагалл, сделала паузу и продолжила: — Итак, что это за дело, о котором ты хотел поговорить?

— Минерва, что вы знаете об Олливандере?

Макгонагалл удивленно подняла брови:

— Об Олливандере?

— Я буду благодарен за любую информацию… от всех, кто сможет ее предоставить. — Я обвел глазами портреты. Дамблдор улыбался и выглядел умиротворенным. Рама Снейпа была пуста.

— Разве старина Олли все еще жив? — спросил какой-то портрет, висевший на самом верху.

"Хороший вопрос", подумал я.

— У нашего мастера возникли неприятности? — иронично осведомился Дамблдор. — Легион подозревает его в контрабанде палочек?

— Легион его ни в чем не подозревает.

— Мастер Олливандер — очень уважаемый человек, — произнес все тот же неизвестный мне директор. — Он настоящий творец, а его палочки — произведения искусства.

Некоторые портреты закивали головами.

— Олливандер приехал из Индии в Лондон и открыл здесь лавку еще в начале двадцатых годов, — сказала Макгонагалл. — Не помню, чтобы с ним были связаны какие-то слухи или происшествия. Он действительно мастер своего дела, лучший в Британии. Немного эксцентричный, но это само собой разумеется: он колдун и к тому же англичанин.

— Вы с ним часто общались?

— Боже, нет! — Макгонагалл пожала плечами. — Я просто покупала у него палочки.

— У меня с ним было несколько познавательных дискуссий о свойствах и сочетаниях, — проговорил портрет Дамблдора. — Но Олливандер — отшельник, чей кругозор ограничен сферой его творчества, и кроме палочек он больше ничем не интересуется.

— По–вашему, в нем нет ничего… я не знаю… странного?

— Линг, в каждом из нас есть что-то странное. Почему бы тебе просто не пойти к нему и не выяснить все лично?

Я молчал.

— Олливандер не более странен, чем любой из нас, — согласилась Макгонагалл. — И все-таки, что именно ты хочешь узнать?

— Я хочу составить о нем впечатление. Формальные сведения собрать не трудно, и меня интересуют не они. Скорее, мне интересно, каким вы его воспринимаете. То, что он кажется ничем не примечательным чудаком, во многом ошибка. Однажды мне довелось разговаривать с ним о своей палочке, и думаю, вы… — я посмотрел на Макгонагалл, — недооцениваете его эксцентричность, а вы, Альбус — его кругозор. Кстати, каким вы находите его мастерство колдуна и уровень владения магией?

Дамблдор пристально взглянул на меня.

— Если я скажу, что не знаю, ты ведь вряд ли мне поверишь?

— Он не показывал вам свою коллекцию палочек или какие-то отдельные экземпляры?

— Нет. Даже не говорил о ней.

— Он не предлагал вам купить у него какую-нибудь палочку?

Портрет молчал, не сводя с меня глаз, и я подумал, что даже если он не ничего не скажет, это все равно будет ответ. Дамблдор, вероятно, пришел к тому же выводу и решил уточнить:

— Как-то раз он спросил, не думал ли я о том, чтобы сменить свою палочку или приобрести что-нибудь новое вдобавок к ней. Разумеется, я отказался. Полагаешь, он хотел предложить мне нечто более весомое, чем палочка Смерти?

— Мне трудно сравнивать, — улыбнулся я, — но если моя информация верна, у него действительно могло быть для вас интересное предложение.

Я спустился по лестнице–эскалатору, думая, чего в моем визите было больше — желания узнать новое или посмотреть на реакцию? Пожалуй, второго, хотя на этот раз я склонялся к тому, чтобы поверить портрету Дамблдора: он и правда не знал, насколько Олливандер слаб или силен как колдун, а учитывая узкую область его интересов и зацикленность на палочках, вряд ли об этом вообще кто-то задумывался. Интересно, что Олливандер, сделав Дамблдору предложение, не стал на нем настаивать и ничего не сказал о коллекции. А вот Риддл о ней знал — но разговор с его портретом еще впереди… В коридоре седьмого этажа я заметил Флитвика. Поманив меня, он направился к своему кабинету, и я последовал за ним.

— Здесь можно говорить спокойно, — первым делом сказал профессор, когда я закрыл за собой дверь. — Признайся, Линг, начинается что-то серьезное. У нас тут информационный вакуум, к нам добираются одни газеты, а в них пишут черте что.

— Серьезное вряд ли, — ответил я. — Но маленько потрясти может.

— А палочка? Ты, Гарри — вы ведь так ничего и не нашли?

— Исполнителей мы пока не нашли, но с заказчиками, думаю, дело движется.

— Берегись, Линг, — предупредил Флитвик. — Кем бы ни был твой противник, он собаку съел на тактике тайной войны.

— Я не собираюсь вести тайную войну. Я буду наступать и сделаю так, чтобы мне ответили.

— Ну что ж, в таком случае, я вас оставляю, — неожиданно бодро сказал профессор. — Пойду, пожалуй, завтракать.

С этими словами он живо покинул кабинет. Я осмотрелся — кого это "нас"? Кабинет пребывал всё в том же беспорядке, каким я его помнил; стеллажи ломились от книг и свитков, повсюду лежали, стояли и висели различные артефакты и магические вещицы, которые совсем не обязательно находились в покое, и потому далеко не сразу за всем этим хаосом я разглядел стену, а на ней — картину. Наверняка это был женский или даже детский портрет, изображавшийся на фоне пейзажа с лесной лужайкой, качелями и скамьей у ручейка, журчащего между камней на переднем плане. Сейчас на лужайке и качелях никого не было, а на скамье сидел Снейп, ожидая, пока я его замечу.

Я подошел к стене, не зная, что сказать. Парадоксально, но чем дольше я был на войне и чем больше боевых заданий выполнял, тем меньше смертей видел. Лишь поначалу меня окружали такие же новобранцы, как и я, однако их гибель — тоже нечастую, потому что нас хорошо учили, — я не принимал близко к сердцу. Они были моими товарищами, знакомыми, но не друзьями. Судьба сводила нас ненадолго: кого-то перебрасывали в другое место, кто-то возвращался домой или продолжал учебу, и мы расставались, не успев толком познакомиться и привыкнуть друг к другу. Люди, с которыми я служил в Африке после Академии, не должны были гибнуть вообще, ни при каких обстоятельствах, и если такое происходило, то расценивалось как ЧП; его тщательно и детально разбирали в Дахуре, а начальник операции мог получить за это массу неприятностей. Но Снейп не был просто знакомым, и за эту первую боевую потерю я винил себя больше всего, вглядываясь сейчас в его лицо и пытаясь понять, что он думает, прежде, чем он скажет об этом сам.

И Снейп сказал:

— Ты сейчас рисуешь?

Хотя я не ожидал от него ничего конкретного, были вещи, которые все-таки ожидались меньше, чем остальные.

— Нет… — Тут я подумал, что теперь мы ровесники, и совсем не обязательно чувствовать себя так, будто мне тринадцать, и я опять что-то натворил. — То есть иногда.

— Я так и думал, что ты бросишь, — сказал Снейп. — А жаль. С тобой этот мир был бы интереснее.

— С какого-то момента мне начало казаться, что всё это несерьезно.