Чтение онлайн

И тактика хорошая.

Одобряю.

— Правда, он же говорит, что шепчутся, что Гильдия просто так не сдасться.

Тоже логично. Кто ж добровольно от власти откажется?

— И уже слухи вовсю ходят, что если проект примут, то лечить людей будут не нормальные целители, а эти вот, недоучки без дара, которым бумажки выпишут, но и только.

— Зато будут, — я пожал плечами. — Николя говорил, что дар, как таковой, нужен не всегда, что в большинстве случаев хватит и просто диагноза с лекарствами.

— Да, но… тут… в общем, Гильдия заявила, что не признаёт за теми, кто не получает их диплома, права зваться целителями и вовсе докторами. В общем, тут всё только начинается. А толпа как всегда, услышала не так. Будто Гильдия запрещает их лечить. Ну и пошла к представительству. Камни кидали. В общем, там и сейчас неспокойно. А представительство закрыли.

И перевезли в Крым, надо полагать.

Подальше.

И вот что получается?

А то и получается, что перемены начались и многим они не по вкусу, но Государь, получив этакую возможность, воспользуется ею сполна. И начинаю понимать, почему он не отменяет эту треклятую выставку.

Сила.

Сила и уверенность.

Показательные. Демонстративные. Чтобы видели все — новый курс взят и с него Государь не свернёт.

Он — нет… наследники? Они молоды, в теории можно оказать давление, но если характером пошли в папеньку, то вряд ли получится. Тем более и Государь здешний, скорее всего, вероятность предусмотрел. Поставит рядом Слышнева, других верных людей. Так что нет.

— Сав, ты чего задумался?

— Да… просто всё вот закрутилось…

А вот если убрать всех и сразу, и потом устроить выборы? Кстати, с чего я вообще взял, что это кто-то из Романовых к власти стремится? Вполне может быть, что выберут кого-то, кто совсем не при делах, но обладает подходящим характером.

Кто не будет ломать старину.

Кто проявит понимание и в целом, государством управляя, будет слушать умных добрых советников. Кто, сохраняя формальное единство власти под короной, на деле эту власть передаст другим.

— Кстати, а государевы целители… они за кого?

— Соображаешь, — похвалил меня Орлов. — Тут как кто. Дед Одоецкой прилюдно заявил, что рад. Что давно пора порядок навести. Его главой комиссии и назначили. Но у него с Гильдией давние расхождения во взглядах, пусть и не на политические темы.

— А на какие?

— Он считает, что девиц с даром надо обучать и использовать, что это преступная халатность в нынешней ситуации позволять такому количеству целителей просто игнорировать свои способности из-за того, что девице неприлично работать.

Теперь понятно, в кого Одоецкая пошла. Точнее, кто позволил ей вырасти.

— И что давно уже надобно пересмотреть замшелые нормы, что всегда, во все времена, существовали женщины-целители и они ничуть не хуже мужчин справлялись. А потому надо дать возможность учиться и работать всем, кто того желает… в общем, из Гильдии его тотчас исключили.

Но он по этому поводу не слишком, я думаю, переживает.

А его противостояние… он ведь сильный целитель. И Гильдия не едина. Ни одна организация, кроме сект, не бывает монолитом. Стало быть, и в Гильдии найдутся инакомыслящие, для которых Одоецкий станет центром притяжения.

Плохо это?

Хорошо?

И вообще, интересно, деду сказали, что Одоецкая жива?

Вопросы… много вопросов. И задавать их надо не Орлову с Демидовым.

— Ну, — Никита встал надо мной и, скрестив руки на груди, произнёс. — А теперь твоя очередь! Рассказывай давай…

Пришлось рассказывать.

Что ещё? В тот день мы задержались в госпитале до самого вечера. Не сказать, чтобы работа была сложной, скорее уж её хватало.

Собирать сухие бинты.

Относить корзины с ними в госпиталь, передавая в руки девчонкам, что сматывали их, укладывая аккуратными рядами. Бледные, в одинаковых серых платьях и чёрных передниках, эти девочки пахли больницей, как и всё-то вокруг. Но на нас поглядывали с немалым интересом. А порой обменивались взглядами, так, как это умеют только женщины, со скрытым смыслом. И Орлов терялся.

А Яр краснел.

И становилось вдруг неловко, и эта неловкость заставляла их убегать, прихватив с собой чистые бинты. Их следовало или на машину погрузить, если предназначались они для других точек, или отнести к палаткам, пройтись, узнавая, не надо ли где.

У палаток уже пахло иначе. Кровью. Гноем. Болезнью и немытым человеческим телом. Здесь носились чумазые дети, затевая то ли игры, то ли драки, разнимать которые приходилось гвардейцам, как и успокаивать визгливых баб или возмущённых, порою нетрезвых, мужиков. Хотя бывало, что и наоборот.

Люди толпились.

Пёрли.

И ругались. Орали друг на друга, выплёскивая накопившиеся злобу и страх, и на нас, норовя толкнуть, поставить подножку или обматерить. И приходилось стискивать зубы, раз за разом успокаивая собственное раздражение, готовое выплеснуться в ответ.

Люди не были заражены тьмой иного мира. Но им и собственной хватало.

Там, в палатках, царил ад.

Я бывал в разных больницах, в той нашей жизни, и не только в больницах, потому что не всегда можно было в больничку. Порой приходилось обходиться родным подвалом, но… не важно, главное, что даже в подвале было прилично.

Чисто.

А тут вот… ту кровь.

И грязь.

И гной. Вёдра и тазы. Бледные целители. По двое или трое, порой совсем мальчишки, явно из числа студентов. Стоны. Охи и ахи.

Мат.

— Не крутись, — усталый голос осаживает пухлую женщину, которой надо сидеть ровно, но она не может. Ей и удивительно, и страшно, и она норовит разглядеть всё, только раз за разом взгляд возвращается к столу, на котором разложен инструмент. — Нарыв надо вскрыть, рану вычистить, я мазь оставлю…

Я тоже стараюсь не смотреть, не на инструмент, он не пугает, в отличие от старой раны, что обнаруживается под ворохом бинтов. Их разматывает парнишка, над губой которого в золотистых усиках блестят капли пота. И губа эта подрагивает, но губы застыли в улыбке. А старший над командой смотрит за действиями и кивает, мол, правильно.

— Ой, мамочки… мамочки… — женщина вздрагивает от каждого прикосновения и принимается причитать баском.

Рука её выглядит отвратно. Распухшая посиневшая, покрытая лохмотьями желтой кожи.