Чтение онлайн

— Я все же не понимаю, что это такое, — сказала Ирма.

— Я и сам тоже, по крайней мере, полностью, — сказал Рудольф. — Но я попробую объяснить — самому себе. Одно, во всяком случае, ясно — страх. Конечно, если это вообще называть страхом, как это делаю я. Настоящее слово, пожалуй, совсем другое. Но неважно, дело не в словах. Дело скорее касается морали: я боюсь супружества, то есть не супружества вообще, а супружества с тобой — из-за морали. И обрати внимание на то, что я сейчас скажу, ибо сперва это покажется невероятной глупостью, но под конец в этом, пожалуй, будет свой резон. Я боюсь жениться на тебе, дорогая, потому что я для этого слишком нравствен. Постой, постой! Не говори ничего! Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты полностью права, что моя жизнь до сих пор вовсе не была нравственной, даже напротив, как свидетельствует твой собственный опыт в течение месяца. Но все же дело обстоит не так, как считаешь ты, ибо ты думаешь, как думают все люди и как думает бог. Но и бог понимает людей, особенно таких, как я, превратно, ложно. Вот я и повторяю снова, наперекор мнениям людей и их бога: я боюсь жениться на тебе из-за своих нравственных чувств. Конечно, ты тоже нравственная, страшно нравственная, но ты не знаешь еще, какова твоя нравственность. Я тоже не знаю, и это твое незнание нравственности и возбудило во мне чувство нравственности, да еще с такой силой, что это нагоняет на меня страх. И я спрашиваю себя: какова была моя жизнь до сих пор с точки зрения нравственности? Почему до сих пор я жил аморально, как все считают? Неужели потому, что я, так сказать, испорченный человек? Нет! Напротив: я жил аморально из-за большой морали, большой нравственности.

— Но, послушай, дорогой, ты… — начала было Ирма, но Рудольф не дал ей договорить и продолжал:

— Погоди, погоди! Помолчи, а то у меня все перемешается. Сейчас у меня в голове все ясно. Ты знаешь, как мне хорошо с тобой: я понимаю себя гораздо лучше, чем когда я один или с кем-то еще.

— А я совсем теряюсь, когда я с тобой, милый, — сказала Ирма. — Когда я с тобой, меня словно и нет и есть только ты, а оттого что я не могу быть тобой, от меня под конец не остается ничего, совсем ничего. Я слушаю сейчас тебя и…

— Нет, дорогая, совсем напротив — я слушаю сейчас тебя, — сказал Рудольф.

Они оба засмеялись, как будто все было только шуткой. Но потом Рудольф объяснил:

— Ты ошибаешься, моя милая, если думаешь, что в моем присутствии ты теряешь себя и хочешь быть мною или слиться со мной.

— Не ошибаюсь, дорогой, не ошибаюсь! — воскликнула Ирма.

— Ошибаешься, пожалуй, — ответил Рудольф. — По-моему, все наоборот: когда ты со мной, тебе кажется, что я исчезаю и сливаюсь с тобой. Вот оно как. И это было бы естественно, если ты меня хоть капельку любишь.

— Я бы тебя так и съела! — засмеялась Ирма.

— Слышишь ты, что говоришь? Ты бы меня съела, а не хочешь, чтобы я съел тебя. Вот и все объяснение. Мы все-таки примитивные животные — чувствуем близость другого только тогда, когда сожрали его, когда начинаем переваривать его.

— Какой ужас! — воскликнула Ирма. — А я и не думаю об этом, когда говорю, что съела бы тебя.

— А что ты тогда думаешь?

— Сама не знаю, что думаю, — ответила Ирма. — Думаю, что забралась бы к тебе близко-близко, даже прямо в тебя, так, чтобы меня не осталось, чтобы мы стали чем-то одним.

— Значит — не крокодил хочет съесть косулю, а косуля хочет, чтобы ее съели, и крокодил в конце концов поддается настойчивому желанию косули, ты так думаешь?

— Я не думаю ничего, — засмеялась Ирма, — мне хорошо с тобой, и этого достаточно. Хоть ешь ты меня сам или дашь мне съесть тебя, выходит одно, только бы было хорошо и еще лучше.

— Когда нам будет слишком хорошо, боги станут завидовать нам, и это заставляет меня думать. Я совсем потерял нить размышлений.

— Ты не думай вообще, так лучше всего, — посоветовала Ирма.

— Это то же самое, как если сказать — не чувствуй вообще. А как же мы друг друга перевариваем, если не чувствуем и не думаем. Как бы то ни было, но мы все-таки не настоящие крокодилы, чтобы съедать, то есть пожирать своих ближних, которых мы любим. Мы это делаем немного иначе, потому что у нас нет зубов, пасти и утробы крокодила. Мы делаем это, так сказать, духовно, морально, нравственно. Когда мы начинаем кого-либо любить, мы начинаем возвышенно переваривать его, как это свойственно нам, у которых нет крокодильей пасти. Ты обратила внимание, каким разговорчивым был я с тобой уже с самого начала? Это доказывало, что я влюблен и пытаюсь переваривать, тебя переваривать. И когда я не смог переварить тебя, ибо ты шарахнула меня кастрюлей по голове…

— Дорогой, как ты об этом говоришь! — мягко пожурила его Ирма, словно пытаясь сделать свой тогдашний поступок хорошим, и прижалась к Рудольфу.

— Прошу тебя, не мешай, мне снова вспоминается все, — сказал Рудольф. — Дело не в том, как я об этом говорю, а как все было. А было ведь так — о чем я только не рассказывал тебе, маялся животом и, того гляди, стал бы нервнобольным, — долго ли выдержали бы нервы, если бы на живот приходилось накладывать такой горячий компресс.

— И все же это было так прекрасно, если теперь оглянуться и подумать! — вздохнула Ирма.

— Это и есть самое прекрасное в мире — когда начинаешь переваривать, приступаешь, так сказать, к еде, а аппетит все растет, и вместе с ним приходят иллюзии, обманные видения, призраки, миражи. Я думаю как раз о духовном переваривании. Но потом настает минута, когда чувствуешь, что не можешь больше — не можешь переварить то, что очень хотел бы. Тогда и начинается насилие, и кастрюля опускается тебе на голову, потом идут в ход ножи и ружья, вода и яд, веревка и крутящиеся колеса — когда не в силах больше духовно переваривать. Человек убивает себя или других не потому, что этот или эта идет с тем или тою, а потому, что он сам не может это или то духовно переварить. Человек убивает потому, что он чувствует свою духовную слабость, и тут появляется крокодил, который работает челюстями и зубами. Я выбрал вместо челюстей и зубов крокодила — супружество.

— Фи, дорогой! — воскликнула Ирма. — Ты не должен бы так говорить до свадьбы о нашем браке.

— Конечно, не должен бы, — согласился Рудольф. — Но это не оскорбительно ни для тебя, ни для нашего супружества, только для меня, если это вообще оскорбительно. Это только означает, что, когда человек не в силах больше духовно переваривать, он становится либо преступником, либо человеком нравственным. Я стал человеком нравственным, ведь супружество дело нравственное. Не так ли? Что ты думаешь?

— Супружество, на мой взгляд, — это только любовь.

— Если бы оно было только любовью, то не было бы нравственным, ибо любовь дело не нравственное, — сказал Рудольф. — Я за свой век немало любил, но все считают, что я безнравственный, да и ты считаешь это, по крайней мере, считала.

— Люби только меня, и будешь нравственным, — сказала Ирма.

— В тебе, девушка, подымает голову эгоизм, и это отнюдь не нравственное чувство, — объяснил Рудольф. — Я любил не эгоистично, но и это не нравственно, так что будь любовь эгоистичная или неэгоистичная, она все равно безнравственна. Нравственно только супружество, с эгоизмом или без него. Я любил безнравственно, потому что боялся своей нравственности, как я уже однажды сказал…

— Я помню, ты что-то такое раз уже говорил, но я этого ни тогда, ни теперь не поняла, — объяснила Ирма, словно хотела намекнуть, что не стоило бы больше говорить о таких непонятных вещах. Рудольф не принял этот легкий намек, если это вообще был намек, и сказал:

— Это ничего, что ты не понимаешь, но ты хочешь, по крайней мере, слышать, когда я тебе это говорю. Ты еще молодая и веришь, что словами можно что-то сказать. Но словами нельзя сделать ничего иного, как только успокоить свои чувства, разогнать свои мысли. И даже лучше, что ты не понимаешь, ибо то, о чем я говорю, еще не годится для тебя. А то, что ты все же готова слушать меня, доказывает твою любовь ко мне, ибо я говорю не столько для тебя, сколько для себя самого. Но через меня эти вещи касаются и тебя, касаются нашего супружества. А не нашей любви. Ее я не касаюсь.