Чтение онлайн

— Если ты не касаешься нашей любви, — сказала Ирма, — то говори все, что хочешь, я буду охотно слушать, но если ты собираешься сомневаться в любви, то…

— Нет, моя дорогая, любовь остается, она неприкасаема, — заверил Рудольф. — Я сам люблю любовь, если можно так сказать, больше всего на свете, и поэтому ты можешь быть вполне уверена. И если есть настоящая любовь, если есть настоящая любовь к любви, то не надо для нее ни единого слова, она не зависит от слов. Животное ведь тоже любит, любит и растение, и если естествознание будет развиваться с прежней скоростью, мы вскоре убедимся, что и камни любят, — что любит воздух, эфир, даже пустое пространство. Но разве у растения, камня или пустого пространства есть слова? Животное еще подает голос. А растение, камень, пустое пространство — они безголосы. Поверь, дорогая, человек непременно еще докажет когда-нибудь: где больше ничего нет, там и есть идеальная любовь. Такое уж странное существо человек. А что касается меня, я никогда не любил пустое и безмолвное пространство, на меня оно даже нагоняет какой-то страх. Поэтому я всегда искал существа, которые издают звук — говорят, смеются, плачут, кричат. Я искал таких, которые считают, что у них нет в жизни другой цели, кроме как немного поговорить, так сказать, немного поболтать, немного повеселиться, немного посмеяться, немного поплакать и потом, разумеется, со всем согласиться — одним словом, смириться со своей никчемной и пустой судьбой. Люди, которые это видели, считали меня безнравственным, и я сам считал себя таким. Но ты, дорогая, доказала мне, что люди ошибаются и ошибаюсь я сам. Не то что я безнравственный, не то что я жил не так, а то, что я был нравствен. Я жил с теми, кто совсем не заинтересован в нравственности или кто делает вид, что не заинтересован. А жил я с ними потому, что так было легче, я общался с ними, и мне не приходилось соприкасаться со своей совестью и чувством нравственности. Я жил и любил и мог в любую минуту все порвать — без упреков совести. Я не обольстил ни одной невинной девушки, ни одной верной жены. До сих пор думаю, что произошло это так потому, что у меня нет ни поэтической шевелюры, ни рокочущего баса, ни романтического баритона, и я боялся потерпеть провал, то есть фиаско, так сказать, неудачу, постыдную и унижающую неудачу. Но я знал давно, что большая часть неудач происходит не от отсутствия рокочущего баса или шевелюры, а просто от недостатка денег. Почему же я не пустил в ход свои деньги? Почему наблюдал со стороны, как другие делали это вокруг меня, ловя в сети девушек и добродетельных молодых женщин? Разве у меня не было уважения к девушкам и добродетельным женщинам? Почему я вовсе не делал того, что теперь делаю с тобой? Почему я не осыпал какую-нибудь невинную девушку щедротами как из рога изобилия?

— Потому что ты не хотел на ней жениться, — сказала Ирма.

— Эх, девочка, на женитьбу много денег не нужно, а вот на любовь… — сказал Рудольф. — И хотя я любил любовь и тем не менее не осыпал щедротами как из рога изобилия девушек и добродетельных жен, — это лишь от великой нравственности, мне теперь ясно. Если б у меня от природы были бог весть какие поэтические локоны или рокочущий бас, которые чаруют молодых девушек и добродетельных женщин, то я не осмелился бы воспользоваться ими, будь у меня столь высоконравственная совесть, как сейчас. Ты же видишь сама, что со мной произошло, когда я познакомился с тобой, Я выдумал боли в животе и компресс, которые были, пожалуй, ценнее, чем деньги или локоны иного мужчины. А чего я добился ими? Я говорил тебе даже о запахе клевера — и почти завлек тебя, заставил тебя верить, что ты станешь богиней, если наклонишься надо мной, утешая меня, лежащего с горячим компрессом на животе. А чего я этим добился? Ничего! Ах да, моя дорогая, не скажешь ли ты мне теперь, когда это тебя уже не обижает и не стыдит — раньше я не решался спрашивать, — не скажешь ли мне: тебе действительно стало дурно в тот раз, когда ты наклонилась надо мной, или ты убежала по другой причине? Я не спрашиваю у тебя, по какой причине, а только — была ли какая другая причина?

— Была, дорогой, — ответила Ирма, всем сердцем благодарная ему за то, что он спросил именно так, а не иначе.

— Смотри-ка, значит, я все правильно уразумел, — продолжал Рудольф. — А что я говорил об этом случае раньше, именно — будто я из-за клятвы своей или обещания не вытащил из-под одеяла руки, то это объяснение не вполне правильно и точно: я держал свои руки под одеялом из-за страха. Стоило бы мне вынуть их, как неизбежно произошло бы что-то, что рано или поздно столкнуло бы меня со своей совестью. Этот страх и был единственным препятствием. И то, что мой страх имел причину, подтверждает твое признание: тебе не стало дурно, а причина была совсем другая. Я знал и чувствовал, догадывался, во всяком случае, что ты принимаешь все только всерьез, особенно когда любишь, и любовь означает для тебя только супружество, то есть высшую мораль. И раз уж я испытывал только чувство низменное, то ты можешь сама решить, что произошло бы, если бы я совсем не боялся и вытащил свои руки из-под одеяла.

— А потом мы поженились бы, — сказала Ирма.

— А я бы потом не женился, в том-то вся штука, — сказал Рудольф. — Я ведь ни на одной потом не женился.

— Тогда я наложила бы на себя руки, но тебя не стала бы винить.

— Я сам бы обвинил себя, и это было бы тяжелее, чем если бы меня обвинил кто-то.

— В чем же ты был бы виноват, если я сама хотела?

— А ты тогда в самом деле хотела, чтобы я вытащил руки из-под одеяла? — спросил Рудольф.

— Хотела и даже ждала — и обманулась, когда ничего не произошло, — теперь я могу тебе это сказать. Мне стало страшно стыдно, что я зря ждала, наклонившись над тобой, и я убежала. В голове у меня все смешалось, а сердце стучало редко — пам, пам, пам.

— Но чего же ты ждала? — спросил Рудольф. — Раз уж все прочее сказала, скажи и это.

— Я ждала, что ты возьмешь и поцелуешь меня в затылок, где сильнее всего пахнет клевером, — ответила Ирма.

— И больше ничего? — спросил он.

— Больше ничего, — сказала она и спросила: — А что же еще?

— Чтобы поцеловать тебя в затылок, мне не нужно было вынимать руки из-под одеяла, — сказал Рудольф. — Твой затылок был так близко от меня, стоило мне чуть приподнять голову, и я коснулся бы его губами. Но я не сделал даже этого, столь велик был мой страх перед нравственностью.

— Значит, целовать в затылок было безнравственно? — спросила Ирма.

— Конечно! — ответил Рудольф. — Очень! Целовать куда бы то ни было безнравственно, ибо это разжигает похоть, а похоть безнравственна. А что я был бы виновен во всем этом, нет никакого сомнения, ибо ты думала о поцелуе в затылок, а я о гораздо большем. К тому же ты не сама стала думать о поцелуе в затылок, а я надоумил тебя своим враньем и обманом, так сказать, завлек без локонов и без денег, использовал твою неопытность, простодушие и невинность. Даже этот поцелуй в затылок остался бы на моей совести, не говоря уж о другом. К счастью, меня спас только страх: если я поцелую тебя в затылок, то стану целовать и дальше, а стану целовать — не удержусь до тех пор, пока не столкнусь с нравственностью. До сих пор я устраивал свою жизнь так, что моя нравственность жила бок о бок с девушками и добродетельными женщинами, а сам я, так сказать, с «сестрицами»…

— Дорогой, тебе не следовало бы теперь напоминать мне об этом, — сказала Ирма.

— Конечно, не следовало бы, ведь это свинство, что я обо всем этом говорю с тобой. Но и здесь причиной, пожалуй, только моя нравственность. Я стараюсь показать тебе, как жалок и ничтожен мужчина, за которого ты хочешь выйти замуж, чтобы ты потом не могла сказать: как жалко, что я тебя не знала в свое время, я бы не вышла за тебя. Мало толку, что ты богат и уважаем в обществе, если ты пустой и ничтожный и не можешь одолеть свою совесть и нравственность, чтобы завлекать невинных девушек и добродетельных женщин. И обрати внимание, дорогая: такое обвинение, из уст какой бы женщины оно ни шло, вполне естественно. Почетно не то, скольких завлек тот или иной мужчина, а кого он завлек. И наибольший почет приносят все же те молодые девушки или добродетельные жены, которые в конце концов накладывают на себя руки, как ты это сказала. Мужчина, который может довести женщин до этого, — настоящий мужчина и достоин любви. Я противник этого. Я инстинктивно страшусь женщин, которые могут наложить на себя руки. В этом и состоит моя нравственность.

— А все-таки сошелся с одной такой, — засмеялась Ирма.

— Да, и все-таки сошелся с нею, — повторил Рудольф. — Вот и можешь понять, в какой я сейчас беде.

— Но теперь ты ведь женишься, — сказала Ирма и тут же прибавила: — Ах да, ты же сам сказал: боишься и надеешься, что как-нибудь обойдется.

— Нет, этого я тебе еще не сказал, а подумал об этом действительно, — сказал Рудольф.

— Ты в самом деле думаешь об этом? — спросила Ирма и рассмеялась, но по голосу чувствовалось, что настроение у нее вовсе не веселое.

— Ей-богу, думаю, — подтвердил Рудольф. — Не так чтобы прямо, мол, нельзя ли как-нибудь избавиться от тебя…

— Поверь, дорогой, из нашего супружества ничего не выйдет, если мы будем долго говорить об этом, — вставила Ирма.

— Как не выйдет? — будто в страхе спросил Рудольф. — Неужели ты передумаешь? Или у тебя пропала ко мне любовь, когда ты услышала, какое я нравственное существо? Ты в самом деле хотела бы, чтоб я до тебя соблазнил и сделал несчастными нескольких девушек?

— Ах, дорогой, дорогой, — вздохнула Ирма. — Если бы ты знал, что ты со мной делаешь. Я грозила тогда при тете разорвать тебя на куски, а теперь ты разрываешь меня.

— Я люблю тебя, вот почему все это, — объяснил Рудольф. — Я весь дрожу от счастья, вот и не знаю, что делаю. Ты должна все же понять, что этот мой страх за нравственность, о котором я говорю, не исчезнет, когда мы поженимся. Я, с одной стороны, жду этого бракосочетания и все не могу его дождаться…

— Отведи меня к себе, дождемся там, — попросила Ирма.

— Нет, моя милая, это значит затушить последнюю искорку надежды, — ответил Рудольф.

— О какой искорке надежды ты говоришь? — удивилась Ирма, ощутив дрожь в сердце.

— Я, наверное, чуть-чуть рехнулся, если судить по моим поступкам и словам, — сказал Рудольф. — Я не в силах дожидаться нашей свадьбы, но в то же время у меня такое ощущение: хорошо бы, если бы ее не было. Вот бы случилось вдруг нечто такое, что уничтожило бы возможность нашего бракосочетания, к тому же так, чтобы это не зависело от нас обоих, ни от тебя и ни от меня.

— Какая же это, по-твоему, возможность? — спросила Ирма деловитым тоном.

— Я не знаю ничего конкретного, — ответил Рудольф. — В других странах это могло бы быть землетрясение, извержение вулкана, большое наводнение и шторм, но у нас этих бедствий не бывает. У нас только бог со своей молнией, но откуда возьмется бог с молнией поздней осенью. Вдруг начинаю думать, что, если этим была бы пуля, и мне вспоминается тот молодой человек в кино, который любит тебя, а сам смирный, как овца…