Чтение онлайн

— Вот видишь теперь сама, каковы эти мужчины и какова их любовь, — зашептала Лонни в тон мыслям Ирмы, — только что был он у нас, котелок в руке и любовь на языке, а сейчас уже сидит с какой-то дамой. Во всяком случае, она очень красива, куда красивей, чем ты, но бояться не стоит, ты намного моложе ее. Да и кто ее красоту разглядит отсюда, небось все лишь штукатурка. Теперь ведь все штукатурку наводят. Ты тоже должна об этом подумать, небось и тебе без нее не обойтись. Если уж на фабрике не обходятся, все наштукатурены, чего говорить об обществе! К этому быстро привыкаешь и не обращаешь внимания.

Ирма под конец перестала обращать внимание на слова Лонни, она думала только об одном: Рудольф сидит с дамой, которая красивей, чем она, Ирма. Почему же он не женится на этой красавице, а хочет стать мужем Ирмы? Неужели из-за ее, Ирминой, молодости? А когда молодость пройдет? Тогда — штукатурка, как говорит Лонни. Но у Лонни язык не знает удержу, как сказала тетя Анна. Кто же эта дама? Неужели какая-нибудь «сестрица»? Неужели возможно, что сегодня, завтра, послезавтра он будет развлекаться со своими прежними или новыми «сестрицами» — и так до самой свадьбы?

— Будь я на твоем месте, — снова зашептала Лонни Ирме, — знаешь, что я сейчас сделала бы? Я спустилась бы в кассу и обменяла бы билеты на балкон, приплатила бы сколько нужно и пошла бы наверх, прямо под нос к нему. Поглядела бы, какую мину он скорчит. Вот была бы потеха! Но ты не станешь это затевать, ты еще мала. Погоди маленько, жизнь тебя научит, как научила меня. Жизнь всех учит. Ну как, пойдем на балкон?

Но нет, Ирма не согласилась. Она охотно встала бы и вышла, как только потушат свет, чтобы господин Всетаки ни в коем случае не заметил ее с балкона. Но она не сделала и этого, — Ирма не решилась сказать о своем желании Лонни.

И этот вечер, проведенный в кино, был таким же, как и прочие посещения кино, — Ирма не слушала и не замечала ничего; только слышала шепот Лонни и была наедине со своими мыслями. Для нее это было мучительно. Ирма немного успокоилась, только когда Лонни сообщила, что господин Всетаки уже исчез с балкона. Но Лонни тотчас прибавила к этому утешительному известию:

— Дама тоже ушла! Ну и конечно, чего ей оставаться. Теперь они наверняка пойдут куда-нибудь в ресторан ужинать. Эти, кто носит котелок, всегда водят своих дам ужинать, чтобы было с шиком. Иногда они ходят и в кабинеты. Вот бы узнать, куда они пошли, просто в ресторан или в кабинет, это очень важно. Если в кабинет, то жениху это запрещено. Туда ходят только те, кто давно уже женат или не думает жениться.

Возвращаясь из кино, Ирма чувствовала, что большой и прекрасный день стал ничтожным и неприглядным. Этим она обязана житейской мудрости Лонни, ее искусству видеть мир. Если жизнь в самом деле такова, как объясняла ей Лонни, и если любовь хоть немного похожа на то, как представляла ее себе в своих раздумьях в кино Ирма, то не стоит жить и любить. Так решила про себя Ирма, лежа в постели и ожидая сна.

Но на следующий день этот мрачный туман в мыслях Ирмы быстро развеялся и любовь вспыхнула в ее сердце сильнее, чем когда-либо прежде. Точно в назначенный час явился Рудольф и взял Ирму с собой. Прежде всего они пошли в бюро и сообщили о своем желании вступить в брак. Рудольф повел свою невесту в самый лучший магазин готового платья и дал ей выбрать там подходящее платье. Вполне по фигуре не оказалось, пришлось немного подгонять. После обеда между четырьмя и пятью часами платье должны были принести Ирме домой. Кроме платья, подобрали пальто, шляпу, перчатки, туфли, чулки и прочие вещи. Когда все это было сделано, оплачено и оформлено, Рудольф сказал Ирме:

— Ну вот, дорогая, это для начала, чтобы было в чем ходить. Теперь есть немного времени осмотреться и приобрести остальное.

Ирма потеряла рассудок и дар речи — дар речи от изумления, что это только начало, рассудок же — от любви, от чистой и великой любви, как она сама считала. И когда Рудольф повел ее в какой-то ресторан, — не в кабинет, так что он строго следовал правилам жениха, как разъясняла Лонни, хотя Ирма теперь пошла бы с ним даже в преисподнюю: столь велика и трепетна была ее любовь, — и когда он после закуски, от которой у Ирмы все горело во рту — конечно же, от великой любви, — когда он после закуски сунул ей в руку еще большую сумму денег, какую она никогда еще не держала в руках и только изредка видела, она ощутила такую боль, что хоть кричи посреди улицы в полный голос. И наконец все кончилось: она шла рядом с Рудольфом, а слезы бежали из глаз, и все прохожие с удивлением смотрели на нее. Рудольф тоже заметил ее слезы и сказал, беря ее под руку:

— Что с тобой, милая? Неужели я снова обидел тебя?

— Извини, дорогой, — ответила Ирма. — Это от счастья, от любви.

— Тогда пусть твои слезы бьют фонтаном, — сказал Рудольф и притянул ее к себе за руку. И, словно утешая, заговорил: — Эти деньги, что я тебе дал, дорогая, они для того, чтобы ты купила для себя вещи вашего женского обихода. Мне нравится, что на тебе будет все, что принадлежит мне. Ибо я понимаю это так: я должен знать, хотят ли те вещи, что с тобой и на тебе, тоже принадлежать мне, как ты сама. У тебя я могу это спросить, а у вещей — нет. Вещи таинственней и хитрее, чем сам человек. Вещи, когда они связаны с прошлым, тащат человека назад, а я не хочу, чтобы что-то тащило тебя в прошлое, я хочу, чтобы с сегодняшнего дня у тебя было бы только будущее, будущее, и я, и мои вещи. Вот я и дал эти деньги, деньги открывают путь в будущее, деньги и любовь. Даже счастье — вопрос только будущего, ибо прошлое умерло. Так я понимаю жизнь и любовь.

Ирма тоже чувствовала, что понимает жизнь и любовь так же, как ее жених: она хотела принадлежать ему и будущему, где будет счастье и любовь. Сейчас ей не приходило в голову, что перед отъездом с хутора Кальму она торжественно обещала матери добиться того, чтобы мать не была больше батрачкой при хуторе. Обещая, она думала достичь этого трудом, мытарствами и бережливостью и подсчитывала года. Да, только с годами она надеялась добиться того, чтобы избавить мать от унизительного словечка — бобылиха. Теперь же все пошло совсем иначе, и без труда и мытарства, пошло иначе, и даже сама Ирма не могла толком объяснить почему. И если бы она могла сейчас немного подумать, то есть если бы она сейчас не была такой счастливой и влюбленной, у нее невольно возникло бы сожаление: если счастье далось ей в руки без труда и мытарств, не может ли оно в один прекрасный день так же и ускользнуть от нее? Не стала ли она игрушкой в руках каких-то странных сил, которые повелевают и заправляют ею, не спрашивая ее? Однако подобные вопросы не задают себе те, кто любит и счастлив, почему же должна была задавать себе их Ирма? Так что мать оставалась бобылихой, а ее дочь Ирма купалась в счастье и любви.

Но ни тете, ни Лонни Ирма не сказала ни слова о том, какое большое счастье у нее в сердце и какая большая сумма в новом модном ридикюле, — и все это только начало, как говорит Рудольф. Тете и Лонни доставало и того, что Ирма не могла скрыть от них, что они видели своими глазами и щупали рукой. Даже это прогнало у них сон, и было давно уже за полночь, а в квартире тети Анны все еще горел свет и слышался разговор.

— Разве я не говорила, что будет чудо и в нашем роду! — в экстазе воскликнула тетя Анна. — И вот оно, это чудо, прямо на моих глазах, словно я одна — избранница счастья из всех эстонок.

— Нет, мама, избранница счастья из эстонок — это Ирма, — насмешливо ввернула Лонни.

— Конечно, Ирма, кто с этим спорит, но я тоже, я ее тетя, к тому же я сейчас заменяю ей мать. Даже ты, дочка, тоже как бы избранница, и эта конфетная фабрика, где ты работаешь, тоже избранная, потому как ты двоюродная сестра Ирмы, ты из ее рода, — убежденно говорила тетя Анна.

— И моя конфетная фабрика тоже из рода Ирмы, — повторила с иронией Лонни.

— Несчастное ты существо, — сказала на это тетя Анна. — Ничто тебя не радует, словно коты всю кровь из твоего сердца высосали. Такие злые только старые девы, когда парни к ним не прикасаются. А ты ведь еще не так и стара, чтобы быть злой и жестокой, тебе нет и тридцати.

— Погоди малость, скоро перевалит, — ответила Лонни.

— Когда перевалит, и становись злой и жестокой, а сейчас радуйся вместе со всеми, — сказала мать. — Разве не было б честнее и правильнее, если бы это чудо случилось не с Ирмой, а с тобой. Ирма моложе, а с молодыми чудеса случаются легче, чем с теми, кто постарше, с молодыми да с детьми. Вот и дева Мария была молоденькая, когда с ней произошло это чудо, и стала известной, хотя и не знала мужчину.

— Мама, оставь Библию в покое, — вставила Лонни, — ты же знаешь, я ей не верю.