Чтение онлайн

В: — Вы в своей книге писали про социально-психологические миры. Может, вспомните какие-то конкретные ситуации?

И.Н.: — О, самый замечательный социально-психологический мир, куда я попал, это когда я был с волчьим билетом и меня не брали на работу даже стрелком военизированной охраны, — меня взяли к себе спортсмены. Случилось так, что я познакомился с одним тренером — Володей, он был тогда ведущим тренером Украины по прыжкам в высоту. Они написали за меня поручительство и я был у них сразу и массажистом и тренером — психологом. Мир большого спорта — самый, наверное простой из всех социально-психологических миров, с которыми я имел дело. Правил там очень мало и очень ясные все. Там было интересно решить задачу — как жить в этом мире и, в то же время не сливаться с ним. Я работал со сборной СССР по легкой атлетике, особенно с прыгунами в высоту. Позвоночники правил практически всем тогдашним чемпионам мира. Вряд ли я бы попал в этот мир по собственному желанию, потому что мир очень простой, но это тоже было нужно — увидеть механизм социально-психологических миров наиболее обнаженным — как вообще он действует. Я думаю, что это во многом нам помогло создать социально-психологический мир Школы, как мы его называем — живой, органичный, разнообразный, со всеми течениями, расколами, борьбой. Мир, который я в этом году слава Богу покинул, ну в смысле — покинул роль Папы этого мира, но я считаю, что очень хорошая, интересная работа получилась.

Я вообще очень благодарен тому времени, потому что оно дало возможность очень разнообразной практики Жизни, дало возможность стать, хоть это и красиво очень звучит, — терпимым, как-то более-менее исполнять завет «Не судите, да не судимы будете». Благодаря этому и удалось создать тот мир, в котором мы, собственно говоря, и жили все эти годы и это было очень симпатично.

В: — А кроме спортсменов, приходилось вам попадать в какие-то «крайние» миры, ну например там бомжей или академиков?

И.Н.: — Ну, допустим, я совершенно неожиданно попал в мир медицинской психологии. Я делал доклад на конференции по поводу своей методики саморегуляции и вдруг меня пригласили, после соответствующей беседы, работать в тогда только созданном клиническом институте радиационной медицины в Киеве. Это было замечательно, я пришел к директору, очень хорошему интересному человеку, профессору, он говорит — «Ну что, будешь у нас заниматься, сделаешь кабинет психологической разгрузки и тому подобное» — приводит меня в отделение функциональной патологии нервной системы, а там на тот момент было всего два врача — ребята из ординатуры. Парень и девушка, которая все время рыдала, потому что пятьдесят два мученика в отделении, все качают права, закатывают истерики, — невротики из ликвидаторов Чернобыльской АЭС. Эти врачи — парень и девушка встречают меня очень радостно, говорят: — «Игорь Николаевич, мы вас так ждали, вот вам кабинет, вот халат, а вот уже вам на сегодня пять больных». Через три дня мне уже нужно было расписываться в историях болезни:

В: — А что все это дало вам?

И.Н.: — Это очень много дало — пребывание в клинике. Общение с профессионалами (потом у нас на отделении появилось много замечательных специалистов) дало понимание, что такое патология, что такое психика в критическом состоянии. Эти знания очень важны и потом мне они неоднократно пригодились, потому что со всеми этими «залетными» — людьми которые баловались на себе разными техниками и проводили с собой всевозможные эксперименты, мне часто приходилось работать и выводить их из всяких «трансов».

В: — А вы проводили с собой какие-нибудь эксперименты?

И.Н.: — Да, конечно. Но я в этом смысле был аккуратен, меня звали «мастером по технике безопасности». Я делал все последовательно и по правилам.

В: — Может быть вспомните какие-нибудь случаи?

И.Н.: — Ну, самое интересное было тогда, когда я захотел попробовать полное разотождествление. Я подготовил трех ребят своих: каждый из них должен был принять под свое руководство на время эксперимента — один — мое тело, другой — психоэнергетику, третий — сознание. И это удалось — я разотождествился и они потом рассказывали, как мое тело выполняло мышечные движения, как команды того человека, которому оно было поручено, психоэнергетика и сознание — тоже. Я же пребывал в пустой, как пустота пустоте и темной, как темнота темноте. Это было очень любопытное переживание, но самое смешное оказалось потом, когда все закончилось; они очень удачно меня вывели, встретили, собрали грамотно. Сидим, пьем чай, как вдруг я обнаруживаю у себя в голове каких-то пионэров, — какие-то образы пионеров в красных галстуках. Я говорю: — «Что такое? У меня в голове какие-то пионеры. Откуда?». Тогда Ева спохватилась — «О, — это мои!» — она тогда в школе работала.

Потом, например, перенос точки восприятия. Я и сам это делал и других людей потом учил — когда можно посмотреть на себя глазами человека, сидящего напротив, — это очень любопытно, когда видишь сам себя.

Вообще разные были практики. Многое мы пробовали, но все это не привлекло надолго мое внимание, потому что сиддхи есть сиддхи, — они приходят и уходят по мере необходимости. Самая большая сложность — так построить свою жизнь, чтобы тебе все это было нужно, а иначе все это — просто баловство.

Когда мы «кроликами» работали в научных экспериментах, получалось много чего делать с приборами, влиять на их показания своим сознанием. В общем, все это баловство, но если к нему относиться нормально, критично, то оно освобождает от интереса к неглавному.

В: — По поводу интереса к главному: наверное, в те годы люди проходили к какой-то реализации только на мощном устремлении. И, наверняка бывали ситуации крайне рискованные? (— «Ну.» — полусонно кивнул И.Н.). Вы можете какие-то такие ситуации вспомнить, когда удавалось пройти как по лезвию бритвы между какими-то крайностями только за счет силы устремления?

И.Н.: — Ну, это сложно сказать. Это немного такая романтизированная постановка вопроса. Вот, например, когда я делал полное разотождествление, — это тоже крайность, собственно говоря, и риск был, но в данном случае он был сведен к минимуму, так как была специально подготовленная команда.

Я знаю, что в те времена один человек в «психушке» целую диссертацию написал на тему всех этих «залетных», которые к нему попадали. Диссертация имела красивое название: «Неконтролируемый прорыв материалов бессознательного в сознание».

А так, ну какие там крайности? Ну, например, когда жрать было нечего, когда семью было нечем прокормить. Крайности могли возникнуть только у человека, который очень сильно был привязан к чему-то, к кому-то, к чему-то социальному особенно. Конечно, когда мне запретили работать с Театром, а как потом выяснилось и не только с Театром — меня нигде не брали на работу. Ну, конечно, это все для человека, который понимает, с чем он имеет дело было только стимулом. Это все — уроки. Получить сейчас такие уроки очень сложно:

В: — В отличие от того времени?

И.Н.: — Да, конечно.

В: — А почему?

И.Н.: — Какое наше время — тепличное, с этой точки зрения. Кого интересует какими ты там йогами или еще чем занимаешься? — Никого.

В: — Занимаясь какое-то время самопознанием, человек обычно подходит к такому моменту, когда приходиться расставаться с привычными ценностями и часто его начинает мягко говоря — колбасить. Это уже другой риск:

И.Н.: — Да я не думаю. Риск только в одном, — когда человек начинает без концептуальной позиции якобы расставаться, якобы нарушать социальные запреты, то есть, когда «свобода от» выводится на первый план, а вот для чего это делается, — нет никакого осознавания. Ну что такое потеря? Самое тяжелое переживание за всю мою жизнь было связано только с одним — с осознаванием одиночества.

В: — А как это произошло?

И.Н.: — Ну какая разница? Но это было тяжело, потому что то, что я сейчас называю так красиво в лекциях «Второе рождение», «Покидание социальной матки» — это все красиво звучит, а как переживание это было очень тяжело. Я был достаточно романтичным человеком по молодости, ну и вообще в целом, поскольку — художественная натура, и это было трудно. А остальное — ну что там — ну голодал, ну не имел работы:

В: — Что касается одиночества: это случилось вдруг или был какой-то промежуток времени, когда вы подходили к этому?