Чтение онлайн

По мысли авторов, такое понимание говорит о высшем типе христианской «любви к ближнему», поскольку она поднимается до уровня любви к самому богу, видит в ближнем не просто человека, но образ божий, даже самого бога. На самом же деле здесь проповедуется не любовь к людям, а только любовь к образу божьему в них. Тем самым заповедь «любви к ближнему» теряет свое самостоятельное значение и выполняет чисто служебную, подчиненную роль по отношению к «первой и наибольшей заповеди» — заповеди любви к богу.

В баптизме этот принцип отстаивается с особой категоричностью: «Иногда наше сердце начинает привязываться к чему-то в этом мире — может быть, это какой-то человек, может быть, это какое-то сокровище, — тогда Дух Святой опять указывает на Христа, в терновом венке, в ранах и кровию облитого, и говорит: „Ты хочешь полюбить кого-то или что-то больше, чем этого Страдальца?!“» [14] Баптизм боится даже соперничества простой человеческой любви, любви мужа и жены. Вот как наставлял молодоженов во время бракосочетания баптистский проповедник: «В первое время вы будете часто смотреть друг на друга. Но при этом не забывайте как можно больше смотреть на Христа. Сидите у Его ног и почаще любуйтесь Его светлым образом… Чтобы вы, брат, и вы, сестра, не сделались друг для друга кумиром, Христос пусть будет всегда у вас на первом месте» [15] .

Значит, и вторая важнейшая в христианстве заповедь, требующая по форме любить ближнего человека, сводится по сути к требованию любить опять-таки только бога, но уже не прямо, а косвенно, через его «творения», запечатлевшие в себе «его образ». В старательно возводимом богословами своеобразном единстве противоположностей — бога и человека— при ближайшем рассмотрении оказывается один и тот же объект любви — бог.

Согласно христианскому вероучений, бог — это всемогущее, вечно существующее начало всего видимого и невидимого, он — источник и средоточие человеческой жизни, а также ее конечная цель. Человек же по сравнению с богом значит меньше, чем песчинка во Вселенной. В баптистской песне говорится:

Так можно ли любить бесконечно всемогущее существо и еще какую-то песчинку? Человек, полностью отдавшийся беспрекословному служению богу, уродует свой духовный мир, он уже не может отдавать свои лучшие чувства другим людям.

Само понимание нравственности христианство неразрывно связывает с богом. То, что угодно богу, согласуется с его волей, объявляется нравственным. И наоборот, что противоречит воле бога, то греховно, безнравственно.

Из такой постановки вопроса о сущности нравственного и безнравственного, о необходимости для верующего отдавать всего себя богу, и лишь через него — людям, вытекает возможность спекуляции на религиозных чувствах верующих, возможность использования этих чувств для самых антигуманных дел. Ведь, согласно христианскому учению, истинный верующий не только сам должен сообразовать всю свою деятельность с волею бога, не только сам должен благоугождать ему, но и стремиться к тому, чтобы и все другие люди правильно познавали, истинно любили и достойно прославляли его. «Прямая обязанность христианина, — требовал дореволюционный православный богослов, — ревностно восстать на защиту имени Божия и на врагов веры, обличить их и предать законному суду» [16] .

Христианский писатель IV–V вв. Августин (католическая церковь считает его святым, православная — блаженным) ревностно отстаивал право церкви на принуждение в делах веры на том основании, что принуждение к «истине» вовсе не есть насилие, а забота о благе принуждаемого. Это учение в последующем было практически реализовано печально известной средневековой инквизицией католической церкви. В полном соответствии с требованием христианской «любви» к богу и к ближнему считалось, что так как еретик, то есть верующий в бога иначе, чем учит официальная церковь, будет вечно мучиться в загробной жизни, то лучше ему претерпеть наказание на земле и обрести тем самым надежду избежать посмертных мук. Поэтому обвиненного в ереси суд инквизиции обычно передавал светской власти для наказания «по возможности милосердно и без пролития крови» (как гласила формула осуждения), т. е. для сожжения живым.

Можно не сомневаться, что любой, читающий эти строки, будь то верующий или неверующий, воспринимает деяния инквизиции как черную страницу в истории европейских народов, как преступление против человечности, сопоставимое по своим ужасам и масштабам разве что с фашистскими преступлениями периода второй мировой войны. Но трагизм тех, уже далеких от нас, событий усугублялся тем, что сами судьи, выносившие суровые приговоры, искренне верили, что творят доброе, святое дело по очищению общества от греховности. Этой же верой были проникнуты и широкие массы верующих, чьи знакомые, близкие и родные обвинялись в грехах перед богом и церковью.

В наше время подобные преступления под прикрытием христианства невозможны. Прогресс, достигнутый человечеством в социальной, политической и духовной областях, лишил церковь былого могущества и покончил с массовыми физическими преследованиями людей на почве религиозных верований. В Конституции СССР законодательно запрещено возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями. Разительно изменились взгляды и настроения самих верующих. Поэтому церкви видоизменяют свое учение, по-новому толкуют библейские тексты, постановления вселенских соборов и другие документы, приспосабливая религию к духу времени, и прежде всего к гуманизму социалистического общества.

Но при всем желании ни одна христианская церковь не может отказаться от проповеди превосходства любви к богу перед любовью к человеку, так как эта проповедь выражает дух религии, ее природу. Более того, религия неизбежно унижает в глазах верующего не только других людей, но и его самого. Как верно заметил Карл Маркс, «религия есть самосознание и самочувствование человека, который или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял» [17] , т. е. религиозно настроенный человек — это человек, который в силу каких-то обстоятельств — социальных или индивидуальных— не может реализовать в своей практической деятельности свою подлинную человеческую сущность, свои дарования и способности, свои жизненные планы. И эту неспособность, реальное бессилие он компенсирует, иллюзорно восполняет верой во всесилие божества, перед которым все человеческое мало и ничтожно. «Так как все люди произошли от Адама, — говорит баптистский проповедник, — то и они стали наследовать поврежденное естество, так что они во грехах зачинают и рождаются, и поэтому суть чада гнева и не расположены к доброму, но склонны к злому» [18] . На этой почве в сознании верующего развивается своеобразный синдром жертвенности, готовность перенести любое жизненное испытание, любой удар судьбы, воспринимаемые им как проявления божественной воли, направляющей его к спасению.

Проповедь такой жертвенности встречается во всех основных направлениях христианства. Один из ведущих православных богословов середины нашего века митрополит Николай (Ярушевич) с восторгом вспоминал как пример для подражания со стороны верующих ветхозаветную историю о принесении Авраамом в жертву богу сына своего Исаака. Суть этой легенды такова. В результате божьей милости у 100-летнего Авраама и 90-летней его жены Сарры родился сын, которого, согласно божественной воле, нарекли Исааком. И вот, искушая Авраама в верности и послушании, через несколько лет бог повелел принести единственного сына Исаака в жертву через сожжение. Тот, не колеблясь, стал исполнять волю всевышнего. Комментируя эту легенду, митрополит Николай говорил: «Даже тогда, когда Господь для испытания его веры повелел ему поднять руку с ножом на сына своего Исаака, чтобы принести его в жертву, Авраам, послушный голосу Божию, направился к горе, чтобы там принести эту жертву. Такова была не знавшая колебаний или сомнений вера у праведного Авраама» [19] .

По логике религии так и должно быть. Ведь для последовательного верующего имеют значение лишь два существа: бог как «творец и вседержитель» всего «видимого и невидимого» и он сам, носитель «образа божьего», получивший временную, телесную оболочку «бессмертной души» с единственной целью — приготовить душу к вечности. Все же остальные люди для верующего не имеют самостоятельного значения. Они воспринимаются не как равноценные сотоварищи, соратники в решении общего дела, обладающие такой же значимостью, а лишь как средство, способное содействовать или препятствовать индивидууму на его пути к спасению. И ветхозаветный Авраам ни на минуту не задумался о судьбе сына Исаака, о возможной для него иной жизненной цели, чем быть просто принесенным в жертву богу собственным отцом. Авраам воспринимал сына не как личность, имеющую неповторимую ценность, а как собственность, как средство для разрешения своих взаимоотношений с богом. В Новом завете эта черта религиозного сознания выражена предельно прямо: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мат. 10, 37).