Чтение онлайн

Значит, первоначальное христианство, когда оно еще было только религией угнетенных и отражало их боевые настроения, не знало заповеди «любви к врагам». Эта заповедь сформулирована в так называемых апостольских посланиях и в евангелиях, написанных значительно позже.

Общественно-политическая обстановка в империи к концу I — началу II века н. э. серьезно изменилась. Вооруженные выступления рабов и покоренных народов против римского владычества фактически были подавлены. Рим торжествовал победу. Среди угнетенных царило настроение пессимизма, неверия в свои силы, покорности судьбе. К этому времени стало ясно, что плата «злом за зло», т. е. открытый протест против гнета, вооруженная борьба не оправдали себя, ненависть к врагам оказалась бессильной. Нужен был какой-то иной выход, если не в действительности, то хотя бы в воображении. Раз надежды на освобождение от гнета на земле не было, то сформировалось представление не просто о спасении свыше, но и о неземном, загробном спасении в «царстве небесном». Удовлетворение нужд реального мира полностью переносилось в мир иллюзорный. По меткому выражению французского исследователя религии Шарля Эншлена, «Христос победил потому, что потерпел поражение Спартак… На смену земному мстителю пришел мститель небесный, апокалиптический; на смену общей борьбе — покорность судьбе, на место реальных надежд — отказ от всего земного и упование на небесное воздаяние» [37] .

Спартак — синоним классовой ненависти, революционной непримиримости рабов со своим положением, с рабовладельцами. Отношения взаимной ненависти разрешались и могут разрешаться только силой. Но в тех конкретных социально-экономических и политических условиях рабы не могли разрешить силой эти отношения в свою пользу. Тем более что ими двигала не объединяющая ненависть к рабству вообще, а лишь таившая в себе угрозу разъединения ненависть к конкретным рабовладельцам, в данном случае к римским. Сам по себе строй рабства, строй господства и подчинения казался незыблемым, от века данным. Несправедливость виделась в частностях, но не в принципе.

Уже в этом была заложена возможность религиозного раз-решения вопроса. Раз рабство от века, значит, оно от бога, а потому неизменно. А по поводу всеобщего возмущения угнетенных религиозное сознание поясняло: ты недоволен, что раб? Но это от бога. Он дает каждому определенную меру радостей и горя. Ты исчерпаешь свою меру горя на земле, зато на небе будешь блаженствовать. Твой господин, наоборот, испытает все радости здесь, а там будет вечно страдать. Утешься, раб, и возлюби господина твоего как творение божие. Молись, чтобы он понял свою ошибку и тем самым облегчил свою участь в жизни вечной. Но если он не смягчится, ты все равно люби его, тем самым «соберешь ему на голову горящие уголья» (Рим. 12, 20). Бог отомстит за тебя. «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь“» (Рим. 12, 19). В этих словах выражено настроение людей, полностью разуверившихся в себе, понявших свое бессилие и внутренне примирившихся с ним.

Здесь любви в человеческом понимании нет. Здесь все еще царит дух ненависти, но в более извращенной форме, чем в книге Откровения, ненависти, осуществляемой через бога посредством любви. Требования униженного удовлетворены — бог отомстит. Самому действовать не надо. Это устраивало угнетенных, потому что иного выхода не было. Открытая борьба с врагами, как показал опыт многочисленных восстаний, бессмысленна. Что же делать? Человек не может смириться с безвыходностью. И выход был найден в религии через смирение перед волей бога. Высшее проявление смирения — любовь, любовь не только к ближним, но и к врагам. Она импонирует сердцу простого человека, понимающего, как согревает тепло дружелюбных отношений. Она удовлетворяет и чувство ненависти, непримиримости к несправедливости — через веру в бога, веру в божественную справедливость.

Таким образом, христианская «любовь к врагам» отразила настроение тех, кто больше не способен бороться со своими противниками, переносить поражения в этой борьбе, кто окончательно разуверился в возможности победы. Вместе с тем она позволила возвысить отчаявшегося человека в его собственных глазах, придав его бессилию, вынужденным смирению и покорности перед сильными мира сего ореол святости, божественности, ореол подвижничества. Недаром в Новом завете уделяется так много внимания обоснованию превосходства «любви к врагам» перед «любовью к ближним». «Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?.. И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» (Мат. 5, 46–48). Без такого возвышения любви к врагам проповедь ее не смогла бы найти отзвука среди приверженцев новой религии.

Необходимо учитывать и следующее немаловажное обстоятельство. Тогдашнему миру были совершенно неясны причины имущественного неравенства людей, различия их положения в обществе, причины их вражды между собой. Людям казалось, что взаимоотношения между ними определялись некими личными свойствами человека, его мягкостью или жестокостью, добротой или злобивостью, честностью и прямотой или лживостью и коварством. И мысль о том, что достаточно изменить характер человека, свойства его души, как все вокруг изменится, соответствовала образу мышления человека древнего мира. Эти представления и нашли свое религиозное выражение в христианстве, в его призывах к изменению «внутреннего» человека, в его уповании на возможность переделать мир любовью.

Ко времени написания апостольских посланий и евангелий изменился племенной и классовый состав самих христианских общин. В них преобладали язычники, неиудеи, а ведущую роль стали играть выходцы из имущих слоев и разбогатевшие епископы.

Это тоже оказало большое влияние на характер формирующейся морали. Ведь мало было просто привлечь на свою сторону иудеев и язычников, имущих и неимущих, надо было еще примирить и сплотить их в рамках одной церкви, разрушить окончательно стену враждебности, ранее разделявшую их. Проповедь «всеобщей любви» в немалой степени содействовала решению этой трудной задачи. Но одна только заповедь «любви к ближнему» даже при самом широком толковании, чему, кстати, в Новом завете уделяется особое внимание, по своей форме и содержанию не могла в тех конкретных условиях приобрести характер всеобщности. После крупных восстаний рабов и угнетенных народов стал для всех очевидным факт взаимной враждебности господствующих и угнетенных классов Римской империи, враждебности римлян и неримлян. Для иудея каждый чужеплеменник, особенно римлянин, оставался врагом, его следовало ненавидеть. А раб не мог считать господина своим ближним, так же как и господин ни за что не признал бы ближнего в лице раба своего. Слишком чувствительны были раны взаимной вражды.

Отсюда возникала потребность дополнить ветхозаветную заповедь принципиально новым нравственным положением, которое позволило бы сделать христианскую мораль приемлемой для представителей разных племен и народов, разных классов и социальных групп и способствовало бы их сплочению внутри одной церкви. И такое новшество ко времени написания евангелий было найдено. В Нагорной проповеди, являющейся по сути моральным кодексом христианства, евангельский Христос, сопоставляя мораль Ветхого и Нового заветов, говорит: «Вы слышали, что сказано: „око за око, и зуб за зуб“. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (Мат. 5, 38–41). И далее; «Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мат. 5, 43–44).

С чисто религиозно-догматической точки зрения такая постановка вопроса совершенно недопустима: бог-сын изменяет повеления бога-отца, а по существу и свои собственные, так как он столь же вечен, как и отец, они — единое существо и вместе «есть любовь». Но такого изменения требовали условия времени, с чем не могли не считаться идеологи новой религии. В итоге заповедь «любви к врагам» стала неотъемлемой частью христианской морали, провозгласившей любовь всеобщим принципом человеческих отношений.

Современное христианство в полном соответствии с новозаветными поучениями воспевает любовь к врагам как более высокий род любви по сравнению с любовью к чем-то приятным людям. Один из проповедников Минской баптистской общины, призывая верующих во всем брать пример со «всепобеждающей любви Христа», говорил: «Если кто сделал нам зло, оскорбил нас, неприятен нам, то мы питаем вражду к нему. Но господь оценит нас по тому, как мы относимся именно к этому человеку, а не к друзьям. Сказано же в евангелии: „Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?“» (Мат. 5, 46).

Каждый человек еще поймет евангельский призыв «да любите друг друга», т. е. любите тех, кто вас любит. По форме и содержанию этот отдельно взятый призыв глубоко человечен. Он сформировался в далекой древности внутри отдельных общин как призыв к единению, сплочению членов одной общины, рода, племени, людей, близких между собой по происхождению и по положению. Следы его мы находим задолго до возникновения христианства. Но как можно любить врагов, любить людей, приносящих тебе зло? Понимание противоестественности такого положения проскальзывает порой в религиозной печати и проповеднической деятельности церковников. Один из баптистских авторов писал: «Как трудно любить вообще. Так много гадкого в людях, как много людей, похожих на мусорные ящики! Легко любить вазу с красивыми цветами, но любить урну с мусором… А Христос повелевает любить именно „урну с мусором“. Человека со всеми гадкими для нас качествами! Да еще человека, нас ненавидящего!» [38]