Чтение онлайн

Действительно, проявление человеческих чувств, его симпатий и антипатий осуществляется по чисто человеческим законам. Как говорит народная пословица: сердцу не прикажешь. Поэтому религия, тысячелетиями господствующая над сознанием людей, все же не в силах полностью подчинить их своему влиянию. В реальной жизни, а не в писаниях церковников мы не встречаем верующих, которые бы на все обиды, оскорбления, страдания, причиняемые им, отвечали искренней любовью в человеческом понимании этого слова. И сам евангельский Христос, призывавший подставлять левую щеку, когда ударят по правой, на практике не всегда придерживался собственного учения. В евангелии рассказывается, что, когда один из служителей первосвященника ударил Христа по щеке, тот не поспешил подставить другую, а сказал: «…если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Иоан. 18, 23), т. е. он требовал справедливости. Даже в евангелиях проявляются зерна чисто человеческого понимания взаимоотношения людей!

Значительный интерес в этом плане представляет эпизод из романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы». Вспомним беседу Ивана с братом Алешей, монастырским послушником, глубоко верующим человеком. Братья ведут речь о мировой гармонии, о смысле страданий людей в планах творца мира, о любви к человечеству. В ходе беседы Иван рассказывает Алеше о случае, произошедшем в начале XIX века в крепостном поместье генерала-отставника, любителя псовой охоты. Как-то маленький дворовый мальчик, лет всего восьми, играя, пустил камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. Узнав об этом, генерал приказал взять мальчика, посадить в кутузку, а назавтра на глазах у всей дворни и матери ребенка учинил над ним жестокую расправу. «Выводят мальчика из кутузки, — рассказывает Иван. — Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… „Гони его!“ — командует генерал, „беги, беги!“ — кричат ему псари, мальчик бежит… „Ату его!“ — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!.. Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну… что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!

— Расстрелять! — тихо проговорил потрясенный Алеша».

Имея в виду христианское учение о всепрощении и наступлении абсолютной гармонии в мире после всеобщего воскресения людей, когда мать, все простив, обнимется с мучителем своего дитяти, герой Достоевского с проникновенной силой высказывает глубоко человечное восприятие проблемы: «Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония?.. Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу».

Признавая невозможность любить приносящего зло, христианство, особенно баптизм, мистифицирует это естественное свойство человеческой натуры, объясняет его прирожденной порочностью. Проявить такую любовь, оказывается, верующий может только при помощи свыше. «Чтобы побеждать зло добром, необходимо в сердце иметь любовь. Но чтобы иметь ее, мы должны получить ее от Бога через Духа Святого, плодом которого и является любовь» [39] . Только после того как человек воспримет в себя божественную любовь, он, по мысли богословов, подобно Христу, полюбит всех без исключения: «…и больного, и фарисея, и разбойника, и предателя, и тех, кто нас распинает» [40] .

Бросается в глаза прежде всего то, что баптистский проповедник преднамеренно объединяет под общим знаменателем и больных, к которым мы действительно должны проявить сочувствие и внимание, как к людям, нуждающимся в человеческом сострадании и помощи, и фарисеев, т. е. лицемеров, ханжей, на которых можно влиять мерами общественного воздействия, и открытых врагов общества — разбойников, предателей и даже распинателей (не фашистских ли извергов?), лучшее средство борьбы с которыми — это надежная изоляция их от общества. Уже в самом подходе к определению объекта любви проявляется характерная черта христианского человеколюбия — его абстрактность, крайняя неопределенность. Христианство заповедует любить всех вообще и никого конкретно, любить в равной мере и разбойника и его жертву, и распинателя и распинаемого. Такую «любовь» мог бы питать только абстрактный человек, живущий вне времени и пространства, а не конкретный, принадлежащий к определенному классу определенного общества, с его конкретными нравственными принципами, симпатиями и антипатиями. С точки зрения реального, а не абстрактного гуманизма нельзя любить человека и в то же время не защитить его от преступника, тем более питать к последнему такие же или даже большие чувства любви, как и к пострадавшему от его рук; нельзя любить свой коллектив, свой народ и в такой же мере любить предателя, по чьей вине нанесен непоправимый вред коллективу, всему народу.

Но церковь обращается с призывом «любить врагов» не к абстрактным (ибо таких в природе нет), а к конкретным людям, к своим нынешним и вероятным приверженцам и при этом, безусловно, рассчитывает на успех. Значит, предполагает наличие у верующих такой психологической настроенности, таких нравственных принципов, которые являются благодатной почвой для взращивания идей абстрактного человеколюбия. Этой почвой является безусловная вера в бога как существо абсолютно всемогущее и надежда на посмертное спасение через уподобление божеству, строгое следование его заповедям. Важнейшим условием спасения христианство изначально объявило чувство вины перед богом, признание собственной греховности. Согласно религиозному учению, все люди от рождения греховны и собственными силами неспособны освободиться от греха. Но бог, в силу великой любви к людям, послал на землю своего сына ради искупления грехов человеческих. Христос стал страдальцем за всех — за иудеев и неиудеев, за богатых и бедных, за добрых и злых. И все, уверовавшие в Христа, могут обрести спасение.

Характеризуя эту идею, Фридрих Энгельс писал: «…Христианство затронуло струну, которая должна была найти отклик в бесчисленных сердцах. На все жалобы по поводу тяжелых времен и по поводу всеобщей материальной и моральной нищеты христианское сознание греховности отвечало: да, это так, и иначе быть не может; в испорченности мира виноват ты, виноваты все вы, твоя и ваша собственная внутренняя испорченность! И где бы нашелся человек, который мог бы это отрицать? Меа culpa! (Моя вина. — Ред.). Ни один человек не мог отказаться от признания за собой части вины в общем несчастье, и признание это стало теперь предпосылкой духовного спасения…» [41]

Идея всеобщей греховности остается важнейшей в христианстве и поныне. Из нее легко выводится идея всепрощения. Согласно учению христианства, каждый человек должен видеть в себе бездну грехов, считать себя худшим из всех грешников и ощущать свой неоплатный долг перед богом. «И что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Мат. 7, 3). Поэтому только прощая другим их согрешения, каковы бы они ни были по своей тяжести, можно заслужить прощение собственных грехов, без чего нет спасения. «Чувство ответственности перед богом, сознание вины смягчает сердца и сообщает им решимость найти пути к сердцу недруга и помочь ему» [42] , — пишет православный проповедник.

Но такая всепрощающая любовь, по учению христианства, «рождается только в обновленном существе» [43] , т. е. у человека не просто верующего, но перестроившего весь свой внутренний мир в религиозном духе, умершего для мира и мирских интересов и «возрожденного во Христе». По словам католического богослова Генри де Любака, человеку «нужно себя потерять, чтобы себя найти» [44] . Это значит, что человек должен умереть для себя, для своих страстей, а жить только для бога и найти себя в нем. Такой «возрожденный» верующий, «потерявший себя», осознавший свою греховность, свою порочность, свое ничтожество, наконец, отказывается от собственного «я» и всецело полагается на бога и на его любовь к себе. Он проникается уверенностью в собственном спасении и в знак благодарности богу и как залог его любви к себе распространяет любовь на всех людей как на творения божьи.

Человек, который строит жизнь в расчете на ее конечный мистический результат — спасение после смерти, теряет интерес к окружающему миру, самоотрешается от него, воспринимает его не как естественную и единственную среду для самовыявления и ощущения полноты жизни, а как неизбежный фактор, лишь отвлекающий от спасения. Душевный настрой подобного «возрожденного во Христе» человека отчетливо выражен в следующих строках баптистского стихотворения:

Поэтому он воспринимает антиподы реальной жизни не в их абсолютной несовместимости (добро и зло, разбойник и его жертва, товарищ и враг), а в их общей принадлежности к «миру божьему», в силу чего они в одинаковой мере достойны любви.

Но это уже вовсе не любовь в человеческом понимании слова. Она чужда подлинной заботы о благе самого человека. Ее главной целью оказывается вовсе не человек, а опять-таки бог, во имя которого только и следует любить «ненавидящих». За такой любовью скрыто равнодушие к тому, на кого она формально направлена. «Если наш враг не позволит победить себя любовью, пренебрегая предлагаемой ему помощью, — разъясняет один из руководящих деятелей церкви евангельских христиан-баптистов Р. Вызу, — то он погибнет в своем зле и ненависти. В таком случае мы за него не отвечаем» [45] .