Чтение онлайн

— А чьи это глазки?

— Лизины.

— А зачем они заплаканы?

— Потому что один дурачок ее обидел.

— А если дурачок их поцелует — они будут веселее?

— Барин, — сказала, входя, Агафья. — Вот и ремень. Он за шкахвом был.

— Нацепи его себе на нос, — засмеялся Постулатов. — Послушай, Агафьюшка. Ты, кажется, гусей хорошо жаришь? Так вот изжарь к Рождеству. Потом, я давно хотел спросить: что ты такое кладешь в пирожки с ливером, что они так вкусно пахнут? Молодец ты у меня, Агафьище, замечательная баба! Можешь взять для своего мужа мой старый синий пиджак… Я его носить не буду.

Пошел в детскую легким, танцующим шагом.

— Марья Николаевна! Я доволен вашими занятиями с детьми и хотел бы чем-нибудь… Впрочем, это уже дело жены, хе-хе! А вы что, архаровцы, приумолкли? Чего ждете?

— Сечься ждем, — покорно вздохнул самый маленький и заплакал.

— Ишь чего захотели! А чего вы больше хотели бы: сечься или елку?

С решительностью, чуждой всяких колебаний и сомнений, все сразу определили свой вкус:

— Елку!

— Да будет так! — мелодично засмеялся отец, целуя младшего. — Кося, заведи граммофон!..

* * *

Тысячи собак за окном улеглись спать под ровное белое покрывало. Тысячами бриллиантов горела пелена снегов под кротким, тихим светом луны. Завтра — веселый Сочельник.

Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение…

Иван Островной

На том свете

I

Может быть, никогда так не бывает нужна на деревне рыба, как накануне Рождества, в день Сочельника. Всякому хочется, чтобы у него на столе, как полагается добропорядочному христианину, в числе других яств была и рыба. Лучше всего, конечно, жареный карп, или судак, или окунь; ну, а когда их нет, то хороша и щука.

И потому-то в этот день широкий ставок, покрытый блестящим, как зеркало, льдом, с которого ночной ветер сдул даже легкий пух, нападавший с вечера, был так оживлен, как будто это был не ставок, а роскошная бальная зала, куда собрались веселые придворные потанцевать.

Кругом по берегу желтели стройные ряды камыша. А на чистом небе плыло такое яркое и нарядное солнце, как будто это было не в декабре, накануне Рождества, а в самый разгар лета. Только лучи его были холодные, и, ударяя своими золотыми струями в ледяную поверхность ставка, они не размягчали ее, а, полюбовавшись в зеркало ставка, отскакивали прочь.

Мороз стоял довольно крепкий; можно было предсказать, что ставок ни капли не поддастся до самого Крещения и что Иордань[6] выйдет на славу.

И так как рыба была нужна решительно всем, то все хозяева на этот день превратились в рыбалок. И те, которые никогда этим делом не занимались, напялили на ноги огромные сапоги с голенищами выше колен и явились, чтобы принять участие в общей работе.

Ранним утром еще мужики — кто с топором, кто с тяжелым ломом — вышли на ставок и рубили во льду небольшие ополонки[7], которые двумя постепенно сходящимися рядами с дальнего конца ставка тянулись к середине его, где была сделана огромная прорубь. Потом под лед погрузили сети и длинные веревки от обоих краев ее, искусно проведенные через ставок, из ополонки в ополонку, довели до проруби, а тут запряглись в лямки и, сильно нагибаясь всем туловищем вперед, принялись медленно, неторопливо в два ряда тащить заброшенный невод.

Работа эта длительная, невод подо льдом движется медленно. Когда тащат его, то кажется, что там, в его длинной и широкой «матке», — бездна рыбы, и все пудовые карпы да судаки, которые упираются и тянут назад. Но часто бывает обман и, когда вытащат невод, оказывается одна мелочь.

К полудню рыбалки отошли уже от проруби на полверсты, и двумя длинными нитями блестели на солнце влажные натянутые канаты. Вот-вот скоро из-подо льда вынырнут сети, и тогда все рыбалки обступят прорубь, и мало-помалу начнет выясняться улов.

Теперь высыпало на ставок и все остальное население деревни. Только старики да старухи, ноги которых были слишком слабы, чтобы удержать их на скользком льду, остались в теплых хатах.

Бабы и дивчата в пестрых ватных кофтах и в огромных мужниных и батьковых сапогах, кто с мешком, кто с кошелкой, толкутся тут же у проруби в ожидании предстоящей дележки. Ребятишки, как тараканы, расползлись по всему ставку, скользят по льду вдогонку друг другу, всячески обижают девчонок, которые ни в чем не хотят отставать от них. В морозном воздухе носится густой аромат от овчинных кожухов и беспощадно намазанных дегтем чеботов. Громкий говор взрослых, смех и визг детских голосов — все смешалось в общем веселом гуле, носившемся над ставком.

Только один хозяин из всего населения деревни, один Микола Безбатько, не принимал участия в этом общедеревенском деле. Но не потому, чтобы он был болен или слаб и не мог со всеми тянуть лямку, чтобы заработать свою долю рыбного улова. Он был в этот день и здоров, и силен, как всегда. Ведь Микола Безбатько был еще молодой мужик. Ему, пожалуй, тогда не набралось бы и трех десятков лет. И жена его Ганна была молодица хоть куда, а вот тоже не надела свою дырявую кофту, не взяла в руки мешок и не пошла вместе с другими бабами на ставок за рыбой.

Не пошла она оттого, что там не было Миколы. Что же ей стоять и ждать, покамест ей, самой последней, из милости ткнут какую-нибудь никому не нужную рыбешку? У нее в хате пусто, это правда. На току нет ни клочка сена или соломы. Ей даже печь вытопить нечем. Это тоже правда. А еще правда и то, что во дворе у нее не видно ни одной живой души — ни поросенка, ни курицы, а в сарае — ни лошади, ни теленка.

Но у нее есть гордость, и как бы круто ни пришлось ей с Миколой и двумя детьми, которые давно уже напрасно просят хлеба, она не пойдет просить с протянутой рукой.

Им с Миколой не везет. Должно быть, какой-нибудь злой человек наложил на них заклятье, что ли, ничем другим это объяснить нельзя. Что же, в самом деле: мужик хоть куда, здоровый, сильный, работящий, и, главное — не пьяница. И засевали они землю — и ничего, как поженились, жили, и Бог давал урожай. А потом три года подряд всё у них выгорало, а на четвертый год хоть и выросло, но пришел какой-то жучок и всё выел. То же самое было и у других, да они как-то сумели поправиться. А вот Микола не сумел. Работать он горяч, а вот ума хозяйственного у него не оказалось.

И именно потому, что он был не пьяница, батюшка взял его к себе в работники и хорошее жалованье дал — сорок рублей за год и харчи. Служил Микола у батюшки, и батюшка был им очень доволен. Служил уже около года, и харчились они кое-как, и ей, Ганне, и детям с грехом пополам хватало.

Но была у них коровенка, и вот коровенку-то нечем было кормить. И тут, надо сказать правду, Микола согрешил. У батюшки на току целых две скирды сена прошлогоднего стояло. Смотрел Микола на это сено и думал: на что ему, отцу Мануилу (так звали батюшку), столько сена? У него восемь коров и лошадей четверка, так им же за зиму не съесть и половины этого сена. А у него, Миколы, коровенка без пищи стоит и уже вот отказывается молоко давать его детям.