Чтение онлайн

Но, попав туда, Микола сразу же, с первой минуты, претерпел горькое разочарование. Он думал, всю жизнь так думал, что на том свете всё не так, как на этом, всё такое величественное, торжественное, и с первого же шагу встретил, — нет, что он встретил?.. если б это рассказать на том свете, то есть на прежнем, так не поверили бы.

Первым, кого он встретил, был Терентий Вовчок, тот самый глупый мужик, который видел, как он ночью таскал батюшкино сено к себе в сарай. Вовчок идет прямо на него, и не идет, а как-то плывет или скользит по льду, и сам он весь такой огромный и обросший шерстью, а когда раскрывает рот, то это такая пасть, что в ней могли бы поместиться все жители их села даже со своими хатами. Идет и кричит:

— А, это ты, Микола… Ну, вот ладно. Вот сейчас будет тебе Страшный Суд. Слышишь, уже трубы трубят…

И Микола действительно слышит трубные звуки и ни на один миг не сомневается, что сейчас будет происходить Страшный Суд. И в самом деле, вот он уже происходит «на облацех небесных», и, кроме того, «солнце померкнет, и луна не даст света своего».

Микола ведь при жизни часто ходил в церковь и любил слушать, что там читают.

А между тем солнце светит вовсю, а что всего удивительнее — и луна тоже светит, как будто старается пересветить его.

«Ох, что-то тут не так, — думает Микола, — не произошло ли какой ошибки? Не забыли ли в предпраздничных хлопотах потушить солнце и луну?»

Но, как бы то ни было, Страшный Суд таки происходит. И происходит он, — вот тоже и этому земляки не поверили бы, — в волостном правлении. Ну, да, та же самая хата, так же точно в ней длинный стол, покрытый зеленой клеенкой, и клеенка эта такая же грязная и засаленная и точно изгрызенная мышами, а на стенах висят портреты высокопоставленных особ. То самое волостное правление, в котором еще недавно судили его. Разница только та, что оно такое огромное, что в нем может поместиться весь мир.

А за столом сидят судьи… да нет же, не может этого быть! Ну, кто же поверит, что на Страшном Суде сидят те же самые судьи, что и в волостном? Попробуй-ка рассказать землякам — они скажут, что это сказки, осмеют. А между тем действительно сидят как живые: вот Марко Щукодав, с рябым лицом и такими хитрыми черными глазками, которые, кажется, видят человека насквозь, а рядом с ним Михайло Струненко, высокий, тощий, с большим тонким носом, с длинной узенькой бородкой и с опущенными книзу тонкими, как ленточка, усами, и так же точно, как настоящий, он ежеминутно фыркает своим длинным носом.

Но опять же то, да не то. Что же это за нос? Это такой нос, что в каждой ноздре его можно поместить по целой скирде сена, ну, просто взять те две скирды, что стоят на батюшкином току, и перенести сюда. Вот удивительно, какое все огромное на том свете!

А вот и еще один: Кондрат Григорьевич Чибрик, тоже судья, маленький такой, веселенький, всегда немного выпивший, во время заседания суда каждую минуту засыпает и просыпается, ну, что называется, клюет носом. Голова у него круглая и совсем лысая, и усы подстрижены и торчат щеткой. И вот он — маленький, а все-таки огромный, Бог его знает, как это так выходит.

И еще, и еще… Да все тут, сколько их было там, когда судили его за сено, столько же и теперь.

Удивительно. Вот уж никак не думал Микола, что на Страшном Суде сидят наши волостные судьи. А только это верно, что Страшный Суд. Действительно он страшный. Вот что вы скажете: та же хата. Те же портреты на стенах, тот же стол и та же клеенка с теми же самыми дырками, и даже печь та же самая — с синими разводами по белому, и те же самые судьи, — а страшно, ужасно страшно. И это оттого, что Страшный Суд.

И как начнет говорить из них кто-нибудь, то в ушах слышится лязг, и слова будто и не слова, а так, гоготание какое-то:

— Го-го-го-го-о…

И начинается суд. Терентий Вовчок вертится тут, как черт перед заутреней. Да погодите, это надо еще рассмотреть: не настоящий ли это черт? Так и есть! У него из лысины торчат рожки, а из-под кожуха выглядывает и этак закручивается колечком, как у свиньи, хвост, а из ноздрей, — да нет, посмотрите же, что это такое: у него ноздри точно трубы на паровозе, дым так и валит, так и валит, да еще пополам с искрами…

Так вот оно что! Вот почему Терентий Вовчок в селе по ночам шляется.

Так это он же его и подбил, чтобы красть у батюшки сено, это и есть тот самый лукавый, который попутал его. А потом донес, чтобы его прогнали с места и чтобы он впал в последнее разорение и сделался пьяницей и руки на себя наложил… И всё это для того, чтобы душа его попала в пекло, то есть в ад.

Так оно и будет. После всего того, что случилось, Миколиной душе прямехонькая дорога в пекло. Да оно уже и видно по тому, как идет суд.

Вот с потолка, — а может быть, потолка и вовсе нет, а просто так, из воздуха, как оно и сказано «на воздусех», — спускаются весы, две огромнейшие чаши, на каждой может поместиться по целому губернскому городу, и на этих весах сейчас будут взвешивать его, Миколы, грехи. И Терентий Вовчок, все равно что черт, уже вертится около них.

— Начинать, что ли? — спрашивает он и из ноздрей пускает клубы дыма с искрами, так что в комнате даже дышать трудно.

— Начинай! — отвечает ему Марко Щукодав, потому что и здесь, как там на земле, тоже председатель.

И Терентий Вовчок вытаскивает из-под лавки малюсенький ущелок, ну, такой маленький, что его можно положить в карман, и никто даже не заметит, что он там лежит, — вытаскивает и кладет на одну чашку весов.

— Это, — говорит Терентий, — Миколины добрые дела.

Как видно, немного их было, и чашка так, чуточку потянула книзу.

Потом вдруг, откуда ни возмись, в комнату въехал воз, настоящий воз, на каких мужики возят свой скарб, да не пустой воз, а с сеном доверху, до самого потолка всё сено. А у Терентия Вовчка в руках уже вилы, и берет он этими вилами с воза сено и перекладывает на другую чашку весов, и куча всё вырастает, вырастает; вот она уже величиной с соборную колокольню в губернском городе, а Терентий Вовчок еще приговаривает и как-то странно прищелкивает языком.

— Это, — говорит он, — сено не простое, а поповское, и притом краденое.

О, странное дело, сколько ни вырастает куча сена, а чашка весов не опускается. Должно быть, в том маленьком узелке, что лежит на другой чашке весов, что-нибудь очень тяжелое?

Может быть, это Миколино доброе сердце? Ведь это же всем известно, что у него предоброе сердце. Или это его любовь к Ганне и детям и жалость к ним, что они плачут от голода? Или, может быть, засчитали ему то, что он никогда не был пьяницей и любил ходить в церковь слушать церковное чтение, и сам нередко становился на клирос и подпевал дьячку?