Хромовые сапоги
Шрифт:
<p style="margin-left:124.65pt;">
* * *
– Вадька, а может у нас еще что-то осталось? – спрашивает Стас. – Пойди поскреби по сусекам!
– Остались только банка сгущенки и пара плиток козинак.
– - Может чайку попьем? – продолжает раскручивать прижимистого Вадьку Стас.
– А что будем на завтрак?
– Так через два дня на стажировку! Как-нибудь дотерпим…
– Ладно, - после некоторой паузы ломается Вадька. Он идет к шкафу, делает там какие-то манипуляции и извлекает на свет тусклой настольной лампы синюю банку с угловатыми узорами.
Бобра нет, и мы решаем, как быть. То ли начать без него и оставить ему положенную четверть банки или же ждать его, или идти искать, чтоб предложить поучаствовать с нами в распитии. Но у Бобра славный нюх, он словно чувствует наше желание открыть банку и внезапно появляется на пороге.
– Чай собираетесь пить? – спрашивает он и внимательно вглядывается в сумерки стола, видя одинокую банку он добавляет, - со сгущенкой и без меня?!
– Почему без тебя? – не соглашается Стас. – Вот ждем тебя, хотели даже идти за тобой, но ты сам прибежал.
– С вами надо быть настороже!
– В большой семье, как говориться, не щелкай! – бормочет Вадька и открывает банку столовым тупым ножом.
За три с лишним года мы научились открывать консервы всем, что попадалось под руку. Мы открывали перочинным, десертным ножом, тесаком, которым, видимо можно разделывать мясо, открывали вилкой, даже ложкой. Военная жизнь не только дисциплинирует, но и развивает навыки, какие совершенно необходимы в жизни. Так мы могли открыть бутылку вина, запечатанную не пластмассовой пробкой, а пробкой настоящей из пробкового дерева без штопора. Все оказывается очень просто. Берешь толстую книгу, прикладываешь ее к стене, другой рукой берешь бутылку и начинаешь стучать дном бутылки о книгу, долго и монотонно. Через пять минут пробка высовывается наполовину и ее уже нетрудно вытащить зубами. Есть, конечно вообще простой способ выскрести пробку ножиком, пропихнуть ее внутрь, но все эти способы оставляют крошки в вине и потом его лучше процедить, либо пить и отплевываться пробковой крошкой. Открыть же «ослиный зад» или какое-нибудь «риголетто» проще простого, там нет такой пробки, а присутствует полиэтиленовая пробка, отрезаешь ножом верхнюю часть полиэтиленовой пробки и вытаскиваешь ее из горлышка.
Мы садимся вокруг стола и ждем пока вода в банке не начинает булькать. Вадька сыпет в нее добрую щепоть грузинского чая, выключает кипятильник и накрывает ее какой-то книжкой.
– Пусть немного завариться, - объясняет он, и мы молча ждем, глядя с аппетитом и влюбленностью на открытую вожделенную жестяную совсем небольшую баночку.
Когда процесс поглощения сладкого молока начался в комнату кто-то постучался, дверь сразу открылась и на пороге появился Андрей Никольский, наш ротный писарь. Он не церемонясь прошел в середину комнаты и равнодушно посмотрел на наше занятие. Мы не возмутились столь небрежному отношению к нашему интимному занятию, так как испытываем к нему нормальное уважение. Впрочем, к нему все с уважением относятся, так как он обладает недюжинными способностями. Нет, они вовсе не в его физической силе, или необъятном мозге, в каких-нибудь сказочных возможностях. Они в его должности и соответствующем социальном положении. На трех предыдущих курсах он мог легко отправить любого курсанта в увольнение, даже несмотря на высказанный запрет его командиров. У Андрея всегда было припасено несколько чистых увольнительных записок уже с подписями отцов командиров, не только взводных, но даже и Чуева. И если ты нуждался особо сильно в выходе в город, Андрей почти всегда помогал, а отказывал только тогда, когда его запасы иссякали. Он выписывал увольнительную после того, как часть роты покидала училище, а дежурный офицер, поручив порядок старшине или замкомвзводу, отлучался до вечера домой или еще куда. Счастливчик спокойно покидал училище после ажиотажа и единственной его задачей было явиться на час раньше, пока не появлялся дежурный офицер. Кроме того, Никольский как бы случайно мог внести тебя в любой список, будь то на работы или на какое-нибудь развлечение. Он пользовался тем, что взводные и комроты редко перепроверяли списки и полагались на Андрея, а тот, если что, если вскрывались случаи расхождения со словами командиров, объяснял ошибки своей невнимательностью по причине загруженности, усталости и другими перегрузками памяти, внимательности. Правда таких случаев было ничтожно мало, так как офицеры и сами страдали забывчивостью и видя в списках того или иного нежелательного курсанта, они просто махали рукой, либо молча вычеркивали его фамилию, не предъявляя претензий писарю. В общем мы все были благодарны Никольскому за его простоту в отношениях и отсутствие зазнайства.
– Парни! – начал он, внимательно рассматривая очередные листы в клеточку из большой тетради. – Я тут составляю списки тех, кто собирается в этом году вступать в партию. Из вас кто-нибудь желает?
– Андрюха, а это любой может? – как-то уж заинтересованно спросил Бобер.
– Ну, в общем да…
– А что для этого нужно?
– Решить вступать, потом найти двух членов партии, которые поручаться, выучить устав…
– Подожди, а характеристики нужны?
– Да от комсомольской организации…
– А послужной список будут проверять?
– Думаю, что будут. Там наличие поощрений, благодарностей, количество взысканий и тому подобные вещи…
– Ну, тогда мне не светит, - как-то уж тяжело вздохнул Сергей.
Мы со Стасом с подозрением посмотрели на него. Он заметил наши подозрительные взгляды.
– А чего вы так на меня смотрите? Да, я думал вступать! Вы же понимаете, что беспартийным выше штурмана не станешь?! А я бы не прочь и оперативным быть и потом в академию поступить, - начал объяснять свой меркантильный интерес к партии наш товарищ.
– Ладно! Так никого больше нет желающих? – вставил Андрюха, собираясь уже уходить.
– Андрей, а потом можно еще подойти? – спросил теперь уже и Вадька.
– Я завтра списки отдам Чуеву, а он отнесет замполиту училища. Хотя, впрочем, это же можно решить в любое время. Просто сейчас компания и легче проскочить. Потом нужно будет решать вопрос в индивидуальном порядке, а это, как ты понимаешь, сложнее. Ладно! Думайте! Если что, найдете меня! – и он ушел.
– Ну, карьеристы, рассказывайте, что это вы вдруг захотели в партию? Чем вас комсомол не устраивает? – строго начал Стас.
– Можно подумать ты, Стас, не задумывался над вступлением! – парирует Вадька.
– Нет. Я в душе свободный и не готов к партии, не отвечаю требованиям, предъявляемым к коммунисту.
– Да брось ты! – поддерживает Вадьку Бобер. – Все об этом думают! У нас же без партии никуда! Неужели ты собираешься оставаться до пенсии штурманом? А ты, Принц?
– Ну, я может и задумаюсь, но потом, уже в полку. Посмотрим… - уклончиво отвечаю я.
Хотя, если говорить правду, то я даже и не задумывался над вступлением в партию. Я всегда считал себя аполитичным человеком, не в коем случае не функционером, хотя точно значение этого слова не понимаю, но оно у меня ассоциируется с чем-то нечистоплотным, непорядочным и совсем неблагородным. Партия во мне вызывала стойкое чувство отторжения. Возможно от того, что я видел всю несправедливость построения карьеры в стране, когда высокие должности занимали не лучшие в своей профессии, а наоборот, самые неумехи, да к тому же и часто отъявленные мерзавцы. Может от того, что я был свидетелем того, как в партию вступали не самые честные и порядочные люди. Как негодяй, так он обязательно лез в партию. Меня возмущало, что они пользовались такими привилегиями, о которых простому смертному даже подумать было нельзя. Меня бесили их дети, совершенно оторванные от жизни, смотрящие на нас свысока. Помню, как в Артек поехала группа школьников, в том числе и я, как сын довольно значимого в крае должностного лица. Были среди нас дети из «хороших» семей: главного редактора местной газеты, главврача краевой больницы, директора автобазы, но поехал и сын второго секретаря крайкома. Так вот сынуле через неделю надоело жить в лагере, где все были равны. За ним прилетел самолет и персонально его одного забрали домой. Вот этот случай отчего-то мне запомнился. Скорее еще в знак какого-то внутреннего протеста, я отторгал мысль о своей партийности.