Чтение онлайн

У крестьян нет привязанности ни к кому. Даже ради родственников в их среде не принято жертвовать собой, будь то даже собственные дети. Все там вертится вокруг еды – сыты будем или снова придется голодать? В их поганых семьях не до любви. Как правило, крестьянин держит свою семью в ежовых рукавицах, дабы быть хоть в своей жалкой лачуге главным.

Угрюмые лица, одинаковые, что у мужчин, что у женщин цвета навоза из-за солнца и грязи. Потомки могут обвинить меня в ненависти к крестьянскому сословию, но я уверяю: ничего нет более дикого и жестокого, чем сервы и вилланы. Даже рыцарское сословие не такое дикое, как крестьянское.

Прикованные к земле, кою они роют и перелопачивают с неутолимым упорством, крестьяне не имеют представления о мире и иных королевствах. Их мир – это их деревня и ближайший город. Их вина в том, что они и не задаются никакими вопросами. Им не приходит в голову, что жить можно по-другому. Их речь, как уже я освящал, совершенно нечленораздельна, полна гадкостей и ругательств. Когда они выпрямляются, то походят на людей, но поведением они не люди. Ночью они ворачиваются с полей в свои логова, в кои лучше не заходить чужаку. Проезжая мимо деревень лучше не останавливаться, ибо это очень опасно.

В детстве я бегал в деревню с городскими мальчишками. Но мы никогда не заходили в саму деревню, а забирались на дальнее дерево и свысока наблюдали за жизнью крестьян. Если крестьянка задумала испражняться, она не смущается никем вблизи себя и делает это при всех, не стыдясь задирать свои лохмотья. Если ей пришло время рожать, то рожает тут же у дороги или прямо в поле. Дети и муж, не обращая на нее внимания, продолжают работать. Сии постыдные порядки заведены были до них и им в голову не приходит сменить их, ибо срослись с ними. Ежели праздник, то вся деревня упивается вусмерть. Пьянствуют прямо на улице, и не редко дело доходит до блуда прямо при детях. Когда мой отец узнал, какой опасности я подвергал себя, наблюдая за крестьянской жизнью, то побил меня.

Драки крестьян – ужас для всякого взора. Забив кого-то насмерть, они продолжают пьянствовать, не убирая все дни кутежей покойника, даже когда он чернеет, распухает и обзаводится червями. Отрезвев, они начинают убитого оплакивать, но виновных не ищут, ибо чаще всего все принимали участие в преступлении. Пьют они свое пойло без меры, настаивая его на чем попало, что смрад от него ощущали мы даже сидя высоко на деревьях.

Крестьянские дети, кои походят на маленьких стариков, во время общего кутежа в пьянстве не отстают от взрослых, ибо во всем имеют им постыдное подражание. Драки среди крестьянских детей столь же жестоки и разврат среди них пылает столь же горячий.

Деревня – это место, полное ненависти и злобы. Все в ней друг друга ненавидят и единственное, что иногда связывает ее обитателей – это общие повальные вспышки ярости, когда вся эта толпа ходячих лохмотьев сходится для мучительства и убийства одного из соседей и его семьи. Особого повода для этого не требуется. Хватит и слуха о ком угодно. Иной раз забив камнями и поленьями своего же соседа, они доходят в безумствах до того, что, к примеру, садят детей своих на телегу, кою катают по трупу взад-вперед, горланя бранные песни, пока труп окончательно не будет раздавлен и разметан по дорогое. Эти сутулые и уродливые фигуры завидев драку двоих, впадают в тоже безумие, кое ныне царит на улицах Рима, и бросая мотыги и плуги бегут не разнимать, но участвовать, забивая или обоих дерущихся или того из них, кто из двоих слабее.

Деревни крестьян полны шума. Циничные песни, громкая базарная брань, плачь детей, хохот взрослых ни на минуту не умолкают в этом царстве нищеты и ненависти. Дома у них все деревянные, вымазанные глиной, крытые соломой. Печных труб почти ни у кого не видно, но топят печи они все, ибо по ночам холодно. Дым из печей идет прямо из открытых дверей. Как только проезжаешь мимо деревень, из затянутых бычьими шкурами окон на тебя взирают грязные обезображенные болезнями лица, что хочется поскорее покинуть это место пока цел.

Едят они густые каши и тюря – хлеб или сухари, покрошенные в воду. Горячие блюда крестьяне не готовят из-за дороговизны дров, а рубить дрова можно лишь с согласия синьора, ибо все угодья имеют владельцев. Дрова идут лишь на обогрев лачуг. Луковый суп – основное крестьянское кушанье. Это вода, в кою крестьяне крошат луковицу и еще некоторые овощи и так холодным едят.

Уже глубокая ночь, что и свечи, освещавшие моему перу путь на пергаменте, почти уже догорели. Но при таком шуме, коий не прекращаясь, царит на улице, не смогу я сомкнуть глаз.

Массовая драка окончилась столь же внезапно, как и началась. Ныне каждый не может даже представить, не то, что припомнить, по какой причине и как он был вовлечен в оное побоище, что ныне или лежит искалеченный, или хромает или весь избит до того, что своим видом напугал бы самого Дьявола. Первым делом принялись убирать убитых с улиц, что покойницкие телеги, переполненные мертвецами, ездили по Риму. Но не успели мы еще опомнится от массового побоища, как пришла в Рим весть о смерти императрицы Феофано. Господь призвал ее 15 июня сего 991 года. Во всех церквях Рима прошли заупокойные мессы по усопшей императрице. Папа Иоанн XV скорбит больше всех иных, ибо душа его переполняется тревогой за себя: императрица и опора папы умерла, а император совсем еще мал, да и ко всему влияние на наследника имеет грек и по происхождению и по умонастроению – епископ Филагат.

На днях в Рим прибыл святой отшельник Нил Россанский, коему были все весьма рады. Я имел счастье зрить отшельника и внимать его проповедям целую неделю, кою находился он в Вечном граде. Сей аскет лицо имеет бледное, ходит всегда с опущенными глазами, одевается же совсем небрежно. Во время проповедей он имеет обыкновение прерывать словеса и словно очарованный падать в экстаз, что совместно с ним в него впадают все слушающие. Даже папа встретился с Нилом и после беседы с ним Иоанн XV изливал горькие слезы о грехах своих.

Где бы сей умудренный старец не рек божественные речи, люда собиралось до того много, что казалось, весь Рим явился на проповедь. Всегда он выступал на улицах, ибо нет такой церкви, в кою уместилось бы столько слушателей. Все, и стар и млад, рыдали столь горько и жалостно, как если бы видели мы предание земле своих близких. Когда же говорил святой о Страшном Суде, плакали мы столь обильно, что ему приходилось надолго умолкать, покуда не умолкали рыдания. Содеявшие зло на глазах у всех бросались наземь и с горькими слезами, каялись в тягчайших грехах. Слезы есть крыла молитв, вино ангелов.

Уже через три дня пребывания Нила Россанского в Риме, многое множество люда возымело порыв святой сравняться с ним в аскезе. Многие стали поститься, проводить в молитвах целые ночи, умышленно ранить себя и изнурять, дабы в страданиях сблизиться со Спасителем, как тому всех нас поучал Нил. Иные зашли еще дальше, возжелав нагому Христу служить нагими, как к тому призывал Нил, для чего они нагишом толпами выходили на улицы и ходили никого не смущаясь без одежд и вопя молитвы. Даже разбойники и проститутки каялись и ходили в слезах, умоляя всех о прощении и царапая себе лица в угрызения погруженными. Многие даже весьма богатые матроны ходили по пояс голыми, каясь в прелюбодеянии, и те из них, кои имели большие груди, шлепали ими друг о друга, дабы претерпевать боль и страдать за грехи. Выступая с проповедью у Колизея, где мучимы были первые христиане, Нил впал в глубокий экстаз, что и все мы, бывшие там слушателями, впали в тоже благодатное состояние и, не имея более власти над членами своими, принялись падать и кататься по земле, дергаясь и визжа.