Чтение онлайн

— Мне кажется, я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Иван, закуривая новую сигарету, — понимаю, почему у тебя с ними не клеится. Ты для них, как бы это помягче сказать, ты слишком простая, легкая добыча. Ну, знаешь, пришел, увидел, победил. Ты слишком легко… достаешься. Им. Так нельзя! У меня так с моей Качалкой.

— Перестань ее так называть! Все-таки ты с ней, она с тобой, вы — пара, она любит тебя, ты ее, — твердила я, не особо вникая в его слова.

— А ты, шторм — лавина, летаешь среди своих Дэнов и Маусов… — с какой-то злобой вдруг сказал Иван.

— Если ты продолжишь, я тебя ударю, — предупредила я, когда до меня, наконец, дошло, куда он клонит.

— Извини, просто я хочу, чтобы ты поняла…

— Нет, они и тут уединились, сладкая парочка! — вдруг услышали мы возле себя голос медички, идущей со стороны колледжа.

— До свидания, Татьяна Юрьевна! — почтенно сказал ей Иван,

и когда она прошла мимо, тихо, но жестко повторил: «Чтобы ты поняла».

Чтобы как-то отвлечься от мыслей о своем моральном падении и безответного чувства привязанности к неизвестно кому, я по примеру Насти начала рисовать.

Каждый день я приходила с учебы, включала какую-нибудь тяжелую и грустную музыку, надевала наушники и уходила в мир акварельных грез, основной темой которых были рыжеволосые красавицы и прекрасные широкоплечие принцы с серьгой в ухе.

Одна картинка получилась особенно удачной. Хотя, как раз на ней не было никаких принцев. На картине я изобразила розово-оранжевое закатное небо над ровной морской гладью, а в небе двух исполинских птиц, похожих на орлов, парящих друг против друга. Верхом на птицах сидели прекрасные амазонки, одна светловолосая, а вторая с иссиня-черными волосами. У обеих в руках были огромные мечи, и каждая была готова нанести сокрушительный удар по сопернице. На фоне легких синих волн я вывела надпись белой гуашью, так словно она сама по себе сложилась из морской пены — «The Duel». <2>

— Это — ты, против Бультерьерши! — авторитетно заявила Оля, когда я показала ей картину.

— Я же не блондинка, — возразила я, — и потом Бультерьерша не так стройна и длиннонога, как моя амазонка.

— Не важно, что-то же натолкнуло тебя на идею этой картины, — настаивала Оля, — вероятно подсознательное желание ее свергнуть.

— В таком случае, я подарю ее Ивану, — сказала я, — он как раз квартиру снял и пригласил меня посмотреть, когда все обустроит, вот и подарок будет на новоселье.

— А Бультерьерша там будет? — спросила Оля.

— Нет, он сказал что, что еще слишком рано им жить вместе — ответила я.

— Все никак не наиграешься, да? — строго спросила Оля, — Либо решись и встречайся с ним легально, либо перестань дразнить парня, это может плохо кончится. Мало ли, что у него на уме. И вообще пора разобраться в себе, и вынести урок из всего, что происходит.

— Оля, мы просто друзья! — сказала я, четко проговаривая каждое слово.

— В таком случае, мы с Кащем тоже придем к Ване, на эти дружеские посиделки, — предупредила Оля.

— Как прикажете, полиция нравов, — согласилась я.

Позже мы купили для моей картины подходящую рамку, и она стала смотреться по-настоящему круто.

Через несколько дней Иван заявил, что он готов продемонстрировать нам свою берлогу, и приглашает меня, Олю и Саню на пиццу и красное вино.

Когда я пришла, Оли и Каща еще не было, полиция нравов задерживалась.

Я подарила Ивану картину, и он пришел в восторг.

— Ты знаешь, мне еще никогда в жизни не дарили картины, тем более нарисованные своими руками! — сказал он, рассматривая мое произведение.

— Однажды, когда я вырасту и прославлюсь, к тебе придут мои фанаты. Они предложат тебе за эту картину чудовищную сумму, — сказала я.

— Тогда я возведу три тысячи сто восемьдесят восемь в шесть тысяч пятьсот девяносто третью степень, извлеку из этого квадратный корень, прибавлю тысячу сто пятьсот миллионов и докажу им, что я уже имею чудовищную сумму, и больше мне ничего не надо! — нежно глядя на меня, сказал Иван.

Потом мы прошли в маленькую комнатушку, которая была соединена с кухней, и сели на диван возле журнального столика, где все было готово для небольшого студенческого пира: гора нарезанной кусками пиццы, пакет сока, две бутылки вина и четыре разнокалиберных стакана.

— Тебе чего налить? Вина, сока? — по-хозяйски засуетился Иван, — А хочешь Бейлис? Пробовала когда-нибудь? Это кофейно — сливочный ликер, очень вкусный. Мне знакомый парень подогнал из дьюти-фри.

— Давай ликер, — сказала я, — и сок, и пиццу, все давай, я голодная после пар и библиотеки. Ты кстати чего сегодня опять прогулял? Экономичка про тебя спрашивала.

— Сначала проспал, потом надо было на работу уже, — сказал Иван, — вообще ничего не успеваю, придется, наверное, мне на заочку переводиться.

— С ума сошел? Если переведешься, закончишь не раньше лета. А здесь нам три месяца всего учиться осталось, потом только практика да госы, и кто мне тогда письма будет писать? — воскликнула я.

— А тебе оно надо? — вдруг серьезно спросил Иван.

Я молчала, а он пытливо, не моргая, смотрел мне в глаза. Я поняла, что должна сказать что-то, чтобы как-то разрядить обстановку.

— Все лучше, чем конспектировать этот бред по менеджменту, да и вообще, привыкла я к тебе, — постаралась я сказать, как можно беззаботнее.

— Я не могу так больше, — вдруг тихо сказал Иван, — к черту все, как же я устал от этого.

Он встал с дивана и подошел к окну, за которым уже начинались сумерки, и красиво падали крупные хлопья снега, напоминая, что уже совсем скоро начнется веселая предновогодняя суета.

Я тоже встала и подошла к Ивану. Он порывисто обнял меня и прижал к себе. Я почувствовала, какие у него горячие руки, и как сильно бьется его сердце.

–  Знаешь, я все еще люблю тебя. Но если ты не будешь со мной, я больше не стану притворяться твоим другом, я не хочу ничего знать про твои дела и твои страдания, про «Монстров» и Д. и всяких маусов, и прочих волосатых козлов. И я больше ничего тебе не напишу. То, что у нас было в прошлом году, я не могу просто так забыть. Ты в моих мыслях каждый день, но я этого больше не хочу, — тихо и быстро проговорил Иван мне на ухо.

От его слов мне стало не по себе. Вот так он взял и в нескольких словах выложил все, что было у него на душе. И так резко, открыто, прямолинейно. Сказал, что любит, но не будет со мной. Я пыталась осознать и принять смысл сказанного, но ощущала только холод, идущий от окна, медленный снегопад за стеклом, дыхание Ивана и свое смятение. Мне было ужасно.

Ужасно от того, что мне все равно!

Я нерешительно погладила его по спине, чувствуя, как он напрягся под касанием моей ладони. Я поняла, что он ждет ответа, хотя и знает, каким он будет, скорее всего.