Чтение онлайн

«Перед трюмо или перед осколком стекла с сумочкой вечной, с задачей своей непростою, эдак и так изгибая хребет, как пчела, трудится женщина вся над своей красотою. Тоненькой кисточкой пишет она по лицу древние символы, знаки, историю рода, лёгкой пуховкой махнет, собирая пыльцу, воск так податлив, потомкам накоплено мёда! Щипчики, пилочки, кремы, помада, букет красок и запахов — розово, тонко, беспечно…»

Это — свидетельства женской поэзии, стихи О. Николаевой.

Моя современница, однако, владеет не только будуарным парфюмерно-косметическим набором вещей, но, объединив в мезальянсе вещные миры наших бабушек, обладает и другими предметами. Это предметы и занятия, связанные с едой, постелью, одеждой, интерьером дома, а также — отмечу отдельно — «бесполезными», но социально престижными вещами, такими как книги, картины (по статистике, и бОльшую часть посетителей выставок изобразительного искусства составляют женщины — старшеклассницы и дамы среднего возраста). Итак, изящное соединение поэтического ажура-абажура с прозаическими колбасными изделиями стало символом женщины в современной культуре.

Как отмечал Г. С. Кнабе, до середины XIX века вещь не была носительницей личностных, индивидуальных смыслов, знаком внутреннего духовного мира человека. Позже она обретает такое значение. (Интересно, что мужской мир XX века не имеет своей вещной атрибутики. Попробуйте составить ассортимент вещей, которые бы выражали мужской мир. Очки, бритва, лопата?.. Не получается. Но это в скобках). Итак, определённый набор вещей символизирует в культуре женское. Каков этот набор, мы уже видели. Он неслучаен, ибо в основе женского вещного мира, созданного патриархатной культурой, лежит отношение к женщине как к вещи. Вещь используют для целей, лежащих вне её: как орудие труда, как игрушку, как средство получения тепла, света и т. д. Вынутая из контекста своей утилитарной среды, вещь обесценивается, ибо цель вещи — вне её, а не внутри. Вещь не может быть самоцелью, ибо тогда она уже не вещь. Человек не может, не должен быть употребляем наподобие вещи, потому что тут он перестаёт быть человеком.

Впрочем, отношение к человеку как к личности, идея его самоценности, уважение к индивидуальным особенностям и достоинству возникают в культуре только с появлением гуманизма как теории и реального социального движения, т. е. с эпохи Возрождения. В XVIII веке И. Кант провозглашает безнравственным отношение к человеку только как к средству, как к вещи. Буржуазная цивилизация с ее культом практицизма, утилитарности — не лучшая почва для того, чтобы в жизни взошли эти теоретические семена. И всё же идеи не горят. Протест против вещного отношения к человеку — это отрицание сведения сущности человека к набору полезных функций, в каждой из которых он принципиально заменим, это утверждение уникальности каждой личности. Правда и то, что плоды такой антивещной революции в понимании человека достались прежде всего и опять-таки мужчинам. Утверждалось достоинство личности — но личностью для общественного сознания оставался только мужчина. Призыв к свободному развитию разума и нравственности — это призыв, исходивший от мужчин и обращённый к мужчинам.

Человека формирует его социальная среда, отношения в этой среде. Однако человек — не пассивный продукт влияния общества, но и активный его преобразователь. Поэтому, делом опровергая правомерность мужских дискуссий на тему «Человек ли женщина?», в XVIII веке зародилось феминистское движение. Его история, включая и день сегодняшний, знала завоевания и поражения, феминизм мог быть социально прогрессивным движением или вырождаться в крайние, уродливые формы, и тем не менее это было фактом всемирно-исторического значения, знаменовавшим пробуждение женского самосознания, становление женщины как личности.

Вхождение женщины в культуру — это превращение её из объекта в субъект истории, из существа, с которым всё только происходит, в деятеля, творца событий. Конечно, и в своей предыстории женщина реально не была только привычно второстепенным «тылом»: чего бы стоили все мужские и «главные» «фронты» без этакой «второстепенной детали»? Они бы тут же потеряли не только своё «главное» значение, но и вообще исчезли бы как факт. И в этом смысле всегда для истории мужчины и женщины были равновелики, хотя и неравны между собой. Но именно осознание своего реального положения и перспектив делает женщину настоящим субъектом культуры.

Октябрьская революция, уничтожив старый социально-экономический строй, формально дала женщине экономическое и юридическое равенство, равенство по закону. Однако равноправие мужчин и женщин — ещё не социальное их равенство и уж тем более не духовное. Причины общеизвестны, и нет нужды останавливаться на них подробно: двойной рабочий день современной женщины (дома и на производстве), необходимость сочетания материнства и трудовой деятельности, бытовые трудности, гораздо более сказывающиеся на жизни женщин, чем мужчин, и т. д. Поэтому женщина продолжает оставаться вещью, средством, пытаясь осознать в то же время себя личностью. Женщина вошла в культуру, а мужчина продолжает относиться к ней так, как будто её история и не начиналась. Но об этом чуть ниже.

Ещё в XVII столетии Лабрюйер полагал: «На учёную женщину мы смотрим как на драгоценную шпагу: она тщательно отделана, искусно отполирована, покрыта тонкой гравировкой. Это стенное украшение показывают знатокам, но его не берут с собой ни на войну, ни на охоту, ибо оно так же не годится в деле, как манежная лошадь, даже отлично выезженная».

Собственно человеком в культуре считается мужчина. Для всей истории культуры характерна дуалистическая диалектика, с помощью которой описываются женское и мужское начала:

МУЖСКОЕ/ЖЕНСКОЕ

Твердое/мягкое

Сила/слабость

Свет/тьма

Число/неисчислимое

Разум/неразумие, глупость

Рациональное/эмоциональное

Активное/пассивное

Правда/ложь

СВОЁ/ЧУЖОЕ

Перечень оппозиций можно было бы продолжить, но достаточно.

Известно положение ныне немодного К. Маркса: «Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Пётр начинает относиться к самому себе как к человеку». Человеческое отношение — это отношение к Другому как к себе подобному. Здесь важны оба оттенка выражения: отношение к Другому как к себе подобному, а не к чужому, и отношение к Другому как к себе подобному, а не тождественному. Ибо отношение к Другому как к чужому воспроизводит древнюю патерналистскую оппозицию «свой/чужой» со всеми вытекающими из этого мироощущения практическими последствиями; отношение к Другому как к тождественному себе происходит из монологизма опять же патерналистского толка и кончается крахом отношений вообще — ибо тождество такое невозможно, — нетерпимостью и ненавистью («весь мир пусть будет как Я, а если он не таков, пусть провалится в тартарары»).

Относится ли человек к себе как к человеку, зависит, повторю, от того, относится ли он к Другому как к себе подобному; рассмотрим в связи с этим типичные отношения в нашей культуре: женщины к женщине; женщины к мужчине; мужчины к женщине; мужчины к мужчине.

Как уже отмечалось, женщина в культуре XX века объективно выполняет две противоречащие друг другу функции, прежде разделённые: рабочей силы и «украшения жизни». Функция рабочей силы также внутренне противоречива, ибо женщина в качестве домашней рабочей силы выбрасывается из социальной жизни и коммуникации, что равносильно ее «гражданской смерти»; женщина в качестве общественной рабочей силы втягивается в гражданскую жизнь с её мужскими ценностями достижения, приоритета, жёсткости и иными гражданскими доблестями.

Нередки случаи распределения, разделения: одни женщины, работая в общественном производстве, ориентированы в основном на дом; другие, и имея семью, основные силы отдают карьере. Однако громадная масса женщин вынуждена разрываться между тем и другим, неся бремя неудовлетворённости как в одной области жизнедеятельности, так и во второй. Такая внешняя и внутренняя разорванность бытия и сознания ведёт к социальной напряженности в отношении женщины к женщине: граждански ориентированные женщины склонны презирать «домашних клуш», последние отвечают им взаимностью. Это — отношение к Другому как к чужому. Отношения внутри каждой группы неоднозначны, отношение к другим представительницам своей группы как к подобным себе хотя и встречается, однако редко, нетерпимости к инакомыслию и инакодействию и здесь хватает с избытком. Социально-психологическим медиатором для этих двух групп женского населения, составляющих рабочую силу общества, может выступать негативное отношение к третьей, одевающейся «от Зайцева», ориентированной не на дом и не на общественное поприще, а на «жизнь».

Но все три женских типа — порождение патриархатной культуры, и в этом смысле общество имеет то, что заслужило. Уже из вышеприведённого списка, маркирующего женское и мужское начала, видно, что женщина воспринимается как аномальный мужчина, иными словами, культура культивирует те качества в женщинах, которые противоположны её, культуры, идеалу мужчины.

Мудрец сказал: «Мы называем непостоянной женщину, которая разлюбила; легкомысленной — ту, которая сразу полюбила другого; ветреной — ту, которая сама не знает, кого она любит и любит ли вообще; холодной — ту, которая никого не любит».