Чтение онлайн

Избирая эти сюжеты, я не ставила своей целью порадовать приверженцев мужского шовинизма. Моя цель — показать, насколько глубоко замаскулинизировано современное сознание.

Однако женщина сейчас действительно, хотя медленно и трудно, становится носителем социального прогресса, показателем и барометром его. Мужчина же склонен относиться к ней по-прежнему как к вещи вне культуры — очень показателен пример книги А. Никонова «Конец Феминизма. Чем женщина отличается от человека» (примечание 2011 года. — А. Я.). Или вздыхает по мифическим временам «равновесия в отношениях мужчин и женщин» (когда они были?), и мечтает оживить это «вывихнутое равновесие» путем «резкого взлёта мужской роли» (Рюриков). В таких вот замечательных ожиданиях проводят дни свои «биологически прогрессивные» представители сильного пола.

Подчинённое положение женщины в культуре уродует и мужчин, т. к. всегда остаётся половина общества, непохожая на них неизмеримо большим, чем только анатомией и физиологией, и, следовательно, потенциально вызывающая неприязнь и антагонизм. Ведь наиболее лёгкий способ самоутверждения — принижение, унижение рядом живущего. Беда, однако, в том, что личность, так себя формирующая, теряет право личностью называться.

Индивидуальная половая любовь сейчас переживает кризис, о котором написано немало. Скажу лишь, что любовь как высшая форма понимания Другого, утверждения его существования (в противоположность ненависти, которая есть идеальный отказ в праве на существование) утрачивается, а точнее говоря, не рождается или живёт недолго именно из-за отношения мужчины к женщине и женщины к мужчине не как к себе подобному, а как к чужому Другому, т. е. как к вещи, функции, предназначенной для манипулирования, а не для диалога равных.

Особая тема — отношение мужчины к мужчине в современном обществе. И здесь я не оригинальна, об этом писали публицисты, начиная с 1970– х: пора, наряду с «женским», поставить и «мужской» вопрос. Мужское бытие в патриархатной культуре есть оборотная сторона бытия женского.

Специального внимания требует проблема детей и стариков в рамках маскулинной культуры. Благородное негодование по поводу матерей-кукушек и взрослых детей, отдающих престарелых родных в пансионаты, предпочитают изливать на «бездушных» людей, не ставя даже вопроса о том, насколько нынешняя экономическая и социокультурная ситуация позволяет или не позволяет обеспечить близким достойные человека детство и смерть. Разумеется, как и в случае, когда предметом анализа является преступность, где неправомерен дихотомический вопрос «или — или» — кто виноват: общество или человек, — трагическая вина не снимается с близких, но мы никогда не поймём сути предмета, если будем искать причину лишь в испорченности нравов. Социокультурная реальность так же объективна, как и экономическая. В культуре, где ценность человека реально определяется внеличностным критерием — ценностью достигнутого (социального положения, материального достатка и пр.), — нет места милосердию; там, где последнее появляется, оно существует не благодаря, а вопреки принятой парадигме. Но если в принципе можно сознательно отказаться от социокультурной идеологической доминанты (жить гражданской жизнью, делать карьеру), то отказ от экономического обеспечения (увольнение с работы ради ухода за престарелыми) нередко уже просто невозможен, поскольку такое средство делает недостижимой саму цель. В культуре, где человек существует как функция, остро встают вопросы о детстве и старости, т. е. о том времени в жизни человека, в котором он не может — ещё или уже — функционировать в качестве полезной вещи. Система людей-функций выталкивает из себя нефункциональное бытие, и этот процесс мало зависит от индивидуальных нравственных черт, ибо почти не оставляет выбора:

свободная функция — это нонсенс, круглый квадрат.

Анализ причин детского суицида не входит в задачи этой статьи. Но нельзя не сказать, что когда семнадцатилетняя красавица-отличница, получив на вступительном экзамене «четвёрку» вместо ожидавшейся «пятерки», бросается вниз головой с высотного здания, когда школьник вешается из-за «двойки» или проигрыша в спортивных соревнованиях — это преступление культуры против человека. Ибо воспитала своих детей в сознании, что индивидуалистическое достижение превыше всего, превыше боли матери и жизни самой, так что если не достиг — и жизнь не нужна. Винтик с сорванной резьбой сам выбрасывается из системы…

Итак, отношение к другому как к себе подобному не стало типичным в XX веке. Применительно к теме это означает, что и женщина не относится к себе как к человеку, а ведь личностность — это тот факт, который живет собственной осознанностью: прежде чем личностью стать, необходимо ею себя осознать. Однако именно сейчас женщина превращается в личность, проделывая над собой ту работу, которая мужчиной, пусть иными средствами и в иных обстоятельствах, уже худо-бедно проделана, и в этом — залог возможности выхода из кризиса. Футурологические прогнозы в этой области различны — от передачи власти в руки женщин (западный феминизм радикального крыла) до, как уже упоминалось, «резкого взлёта мужской роли». Феминистские авторы вменяют в вину маскулинной культуре все наличные мировые проблемы, включая экономический и экологический кризисы (забывая, что существовать «после» еще не значит существовать «по причине»). Последствия «смены власти» в культуре предсказать сейчас трудно. Несомненно, однако, что женщина XXI века, по слову Вяч. Иванова, «ключарница жизни и смерти, вечная невеста, временная жена, всегдашняя мать, она должна в то же время высоко нести, как сестра, Прометеев огонь Человека… Она хотела бы себе света, себе самой солнца, света своей мгле… и призвана нести рукою семя света и солнца сама, ибо сама захотела утвердить в себе сестру сынов Прометея».

Она рыдала, вцепившись зубами в подушку софы, чтобы не голосить на потеху соседям, и этот жест я не забуду никогда. Понимаешь, мычала она, понимаешь, он… насильно, насиии-и-ильно, и горлышком винной бутылки, сзади… сказал… новизны хочу, ощущений новых… и всё там разорвалось… а врач: если женщина не захочет, никто её не изнасилует, ты сама виновата, сама… Подруга рассказывала, как её изнасиловал муж. Любимый — до того. Маленькая дочка, хорошая семья.

Листаю страницы женских форумов. Истории о насилии над женщинами, рассказанные самими женщинами. Насильники — не только маньяки, как принято считать, их-то как раз немного на свете. Насильники — знакомые, бой-френды, мужья. И белеют костяшки пальцев, сжимающие «мышку». И пересказать нельзя, цитировать невозможно: нет слов для таких вещей. Долгие годы молчания на эти темы привели к тому, что для описания нормального секса или сексуального насилия, всё равно, не выработан нормальный язык: есть или чудовищный язык милицейских/полицейских протоколов, или медицинский воляпюк, или мат. «Грязное», коим и считалась сексуальная жизнь на протяжении долгого времени, достойно только такого языка, да. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт. А называют исходя из собственного мироощущения. Нет слов — нет секса: ни как нормы, ни как патологии. А потому я лучше приведу статистику и результаты социологических опросов.

Наши люди боятся вступать в сексуальные отношения, часто предпочитая на время или на всю жизнь половую абстиненцию. Потому что начало половой жизни в России может стать концом жизни нормальной. 60 % населения фертильного возраста в России живут вообще без секса. Это — следствие нашей традиционной культуры, репрессивной по отношению к удовольствиям вообще и к сексуальным радостям — в особенности. Её оборотная сторона — безобразный разгул. Когда нет нормы, нет и отклонения от неё. Так и качается маятник в обществе: от ханжества к похабству и обратно. При этом почти 100 % из тех, кто сексуальную жизнь всё же ведёт, занимаются этим, назло блюстителям строгой нравственности, репрессивной по отношению к удовольствиям, ради удовольствия, а не ради деторождения.

Только 55 % россиян довольны своей сексуальной жизнью. Это самый низкий уровень в мире. Мужчины боятся импотенции больше, чем войны, при этом каждый третий мужчина после 40 лет в России — импотент. К 50– летнему возрасту 33 % россиянок так не узнали, что такое оргазм (в Европе эта цифра в два раза меньше). 75 % российских женщин были вовлечены в сексуальные отношения тогда, когда им этого не хотелось, то есть были изнасилованы.

До 97 % случаев криминального сексуального насилия остаётся вне рамок официальной статистики — в милиции/полиции тоже бытуют мифы о том, что «раз изнасиловали, значит сама виновата», в общественном мнении подвергнуться насилию — это позор женщины, а не насильника. Меж тем уже было сказано: «Нет никакой разницы между изнасилованием и тем, что тебя переезжает грузовик, за исключением одного: потом мужчины спрашивают, получила ли ты удовольствие». Американская психиатрическая ассоциация приравнивает стресс в результате сексуального насилия к стрессу людей, переживших землетрясение, травму на войне, автокатастрофу. При этом в обиход уже вошёл термин «привычное насилие», иными словами, повторяемое многократно и на протяжении долгого времени.

В природе нет сексуального насилия вплоть до убийства самки (в отличие от убийства самца какой-нибудь паучихой или больного новорожденного оленёнка самой матерью). Насилие как доминирующая составляющая сексуального поведения — человеческое изобретение, в пределе это — сексуальный маньяк. Недаром же в некоторых древних языках еда и совокупление обозначались одним словом. И кулинарные аллюзии тут значимы: «сладкая женщина», «вишенка», «съел бы тебя». Вот если остановиться и подумать. Съел бы. Переварил. Чтоб не было.

Принято считать, что у всего живого — три основных инстинкта: пищевой, половой и инстинкт агрессии. Два или три «в одном флаконе» — «творческая находка» человека.

Среди антропологов бытует мнение о «врождённой агрессивности» мужчины. То есть кто не спрятался, он не виноват. В такой интерпретации мужчина — насильник «по природе своей», а сексуальное насилие присуще всем культурам в любую историческую эпоху.

Есть и другая позиция, а именно: в каждом обществе — своё представление о норме, и то, что нам может казаться сексуальным насилием, в других культурах таковым не является.