Чтение онлайн

— Чего, не слыхал, что ли?

— Нет, дедушка, не слыхал. А надо было?

— Не помешало бы. Не слыхал, значит. Тогда, утешить мне тебя нечем. Влип ты, соколик. В самую патоку по самую маковку. Сюда как попал?

— Да уж не по профсоюзной путёвке. Загнали, как барсука в нору, с молодыми парнишками. Кстати, а ты их поспрошай. Может, они про тебя чего слыхали?

— В другое время поспрошал бы. Ну, что, пошли?

Идти куда-либо за могучим старцем у Ивана не было никакого желания. Не внушал тот никакого доверия. Взгляд у него был недобрый, да и одет он был как-то по-индийски, как йог какой-то, во всё белое. Вот плащ у него был красный, застегнутый с левой стороны. Сапоги крепкие. Чего тут ждать, непонятно. То ли на гебралайф подсадит, то ли в тоталитарную секту подпишет.

— Куда пошли?

— А куда скажу, туда и пошли. Держись за корзно.

— За какое ещё корзно? — Иван еще раз взглянул на тела своих спутников. — А с ними что? Я, дедушка, без них не пойду.

— Что такое корзно, не знаешь? — изумился старик. — Лепо. Таких тут и впрямь не бывало. Что до друзей твоих, то никуда они не денутся.

— Не верю я тебе, дедушка, вот что.

— Чего? Не веришь?

— Не верю.

— А придётся.

Старик размахнулся, в правом глазу упрямца полыхнуло, он отлетел к стене, приложился об неё затылком и отключился.

Когда Иван снова пришёл в себя, то ему показалось, что он спит на открытой железнодорожной платформе, такой примерно, на которых перевозят уголь и щебень. Тело обдувал сильный ветер, и тело это самое явно перемещалось в пространстве с приличной скоростью. Вот только на стыках не трясло, и колёса совсем не стучали. Странно было то, что лежал он на животе, а ничего, кроме ветра, под собой не чувствовал. Иван приоткрыл глаза, как можно более осторожно, слишком хорошо он помнил, чем это кончилось в прошлый раз, и никакой платформы или чего ещё подобного не обнаружил. А увидел только стремительно приближающиеся еловые верхушки. В кино, когда показывают падение самолёта в лес, часто изображают дело именно в таком ракурсе. Последнее, по мысли режиссёра, что видит пилот, перед тем как его летательный аппарат, пробороздив в лесу просеку, рухнет на родную землю.

А ещё, боковым зрением, Ермощенко узрел, что летит не один, а в спарке с драчливым старцем, вцепившись при этом мёртвой хваткой в край его красного плаща.

— Говорю ж, держись за корзно, — перекрикивая свист ветра, сказал старик, обернув своё слегка искаженное перегрузкой лицо. Иван снова закрыл глаза, и вовремя. Ветка сильно хлестнула его по лицу, и через мгновение он уже стоял на земле, а ещё через одно мгновение уже сидел на ней, потому что ноги, как после долгой качки, не держали.

— Некогда рассиживаться. Пошли, тут недалеко.

Наученный горьким опытом, Иван, не вступая в пререкания, кое-как поднялся.

Волох шёл быстро. Ну, немудрено, при таком выдающемся росте. Поспевать за ним на непослушных ногах не было никакой возможности. Не прошло и пары минут, как его силуэт скрылся за деревьями. Больше всего Ермощенко хотелось немедленно послать своего грозного провожатого куда подальше и бежать отсюда как можно скорей. Но куда? И, главное, по какой дороге? Этого Иван не знал. Кроме того, было у него такое чувство, что сопротивляться — бесполезно. Чувство это строптивому натуральному кузнецу приходилось испытывать крайне редко и оно неизменно приводило его в бешенство.

Старик, словно подслушав эти крамольные мысли, вернулся. И что-то Ивану показалось, вернулся не по какой-нибудь важной причине, а скучно ему стало одному, захотелось типа старому поговорить. Ну, и поговорил. — Ты, парнишка, если чего задумал, свернуть куда на сторону, или там на дерево залезть, чтоб за мной не ходить, то напрасно. От меня тебе по любому не убежать, а убежишь — сгинешь, потому, место нежилое. Вот, послушай, ни одна птичка не чирикнет, а то — под ноги глянь, ни жучка тебе, друг сердечный, ни паучка.

— Иван пощупал заплывший правый глаз. — Иду я, иду.

— Добро.

Место, и впрямь, было гиблое. Шли краем леса, по другую сторону раскинулась болотина, стоячая вода поблескивала между чахлыми берёзками, стоящими на порядочном удалении друг от друга. Податливый мох легко проминался под ногами, из-под подошв проступала мутная влага, быстро заполнявшая следы. Болот Иван не любил с детства, рассказы о людях сгинувших в трясине запечатлелись в его памяти навек. И ничего кроме звука своих шагов и шума ветров в вершинах деревьев, действительно, не было слышно. Хотя, с другой стороны, деревья всё-таки тут росли, а это, по мнению, Ермощенко было уже не мало.

Когда же еле заметная стёжка вывела на крутой взгорбок, то стало ясно, что и люди тут когда-то жили. Ведь возвёл же кто-то бревенчатую стену, тянущуюся по правую руку. Правда, было это, судя по ветхости сооружения, давным-давно. Кое-где в пазах между брёвнами уже успели вырасти деревца, сама же стена просела и, похоже, стоять ей оставалось одну, от силы, две зимы. Служившие когда-то чем-то вроде контрфорсов деревянные башни на фундаментах, сложенных из дикого камня, которые попадались примерно через каждую сотню метров, теперь представляли собой груду полусгнивших обломков.

Между тем, идти стало заметно легче. Страх и раздражение постепенно уступили место любопытству, и Иван совсем уже было собрался спросить Волоха, что это за крепость такая, но тут сзади грянула удалая песня про коробейника, у которого полным полна коробушка, есть и ситец и парча. Исполнялась она громко, с душой, на два голоса, одинаково противных. Ермощенко остановился, с усилием сглотнул слюну и, мысленно перекрестившись, оглянулся.

Появление здесь Сани и Митьки его не удивило. Очевидно, они прибыли тем же способом, что и он сам. Странно было только, что их присутствие обнаружилось только сейчас. Но разгадывать эту загадку кузнец не собирался. Он просто обрадовался и приветственно помахал рукой. Однако, ребята на его жест никак не отреагировали. Они брели как зомби, опираясь друг на друга, и без умолку горланили Коробушку. Их расхристанный вид и дикое пение почему-то воскресили в памяти Ивана происшествие с радисткой Кэт, сподвижницей неуловимого Штирлица, так не во время вспомнившей родную речь.

— Цыц! — крикнул Волох, и пение смолкло.

Тут в жизни Ермощенко наступил очередной момент, когда доводы рассудка становились над ним не властны, и он, нащупав в кармане нож, закричал по-боевому. — Ты зачем над людьми издеваешься, хрен старый?

Против ожидания Волох не разозлился. Он даже выглядел несколько озадаченным, когда, дёрнув себя за бороду и потупив очи долу, пробормотал. — Ну, петь-то я их не заставлял, — затем, видимо, устыдившись того, что изменил своему привычному хамскому тону, прикрикнул. — А ты, молодец, иди, куда ведут, да рот-то на замке держи.

Не в обычае Ивана было оставлять такие слова без ответа. Но делать нечего, ничего не сказал он, а только сплюнул горькую слюну себе под ноги и потопал за Волохом дальше, гадая на ходу, долго ли еще идти. Оглядываясь, он имел возможность наблюдать, как Митька и Саня следуют с остекленевшими глазами в кильватере, всё так же сложившись шалашиком, время от времени зажимая рты ладонями, чтобы заглушить рвущиеся из сердца звуки народной песни.

Между тем, поворот тропы открыл большой, несколько десятков шагов, пролом в стене. В глубине его, с утрированной, как на музейной диораме, четкостью просматривались приземистые, то ли амбары, то ли конюшни, то ли еще какие-то хозпостройки, назначение которых с первого взгляда было определить затруднительно. Замшелые их крыши, засыпанные толстым слоем прошлогодней листвы, зияли дырами, и густой подлесок обступил их полупрозрачной стеной. За ними виднелись очертания ещё каких-то полуразрушенных зданий, повыше. Тут стоило задержаться подольше, но Иван прошёл мимо них почти равнодушно.