Чтение онлайн

Неожиданно напав, вши так же неожиданно и пропали – жди беду. И беда пришла: принесли извещение о гибели дяди Лёни. Но жизнь – это чересполосица. И величайшая из радостей – в сентябре 1947 года на посылки дяди Лёни мама построила наш собственный дом, наш отчий дом. Конец скитаниям семьи по чужим углам. Сейчас моим глазам предстала умиляющая душу картина тех лет.

Когда в марте 2003 года хоронили тётю Полю, последнюю из шести моих тётушек, снега и грязи в Любавичах было много. Мы пошли на встречу с нашим родовым гнездом, «поместьем» в 15 соток, в детстве казавшимся мне бескрайним. Мы засевали его картошкой, и в ней было спасение для шести человек! Сейчас это был заросший бурьяном маленький участок.

Большой квадрат любавичского кладбища занят могилами родственников из рода дедушки Ивана Давыдовича Гронского. Сам он умер в 1941 году. Но только в лето 2018 года могилы его и бабушки мы с Таней, дочерью сестры Таси, привели в порядок, поставили памятник. Рядом могилы учителей, которые меня учили. С особым почтением поклонилась могиле Липкиной Галины Моисеевны, учительницы химии, которая стала для меня моим первым университетом!

Мы поклонились родным могилам, в очередной раз всем сердцем с грустью и радостью встретились с малой родиной. Да будем мы и наша земля вовек и присно!!!

Вскоре мы в своём новом доме и пол настелили, и третье окно прорубили. Изначально было только два: на третье не хватило денег. И сени (коридорчик) подстроили. Брат Миша из каких-то жёрдочек соорудил подросшему поросёнку сарайчик. Зарплата мамы, учительницы младших классов, была в зависимости от класса от 30 до 40 рублей. Как она умудрялась экономить гроши, чтобы обустраивать свой родной очаг?

Боже! Однажды в нашей жизни появилась корова! Шестая мамина сестра Поля дала нам в 1946 голодном году двухнедельную тёлочку. Тётя Поля – врач, умершая в 2003 году, жила тогда в соседней деревне. У неё, тоже вдовы войны, был только один ребёнок, потому жилось ей легче. Чтобы тёлочка дала молоко, её нужно растить два года. Как любила я будущую коровку, как обнимала её за шею и целовала, как ждала её будущего молока, которое может появиться только после того, когда она отелится. Однажды пастух говорит: наша корова за быками. Как долго ждали мы этого сообщения! На следующее утро мы с мамой повели корову к страшному, большому, жуткому колхозному быку. Только много позже ко мне пришла мысль: почему мама пошла на это «дело» со мной, семилеткой, а не с другими девочками? Вероятно, потому, что старшие девочки были уже «взрослые». Я, мечтая о молоке, ждала этого момента всю мою «сознательную» жизнь, потому на крыльях радости летела на колхозную ферму. Увидев быка, испугалась за Мышку, что она рухнет под этой огромной бычьей тушей. Мышка выходила с зимы на весну худой и слабой, потому что корм её был более чем скудным. Сено заканчивалось быстро, и далее мама резала солому, которую я, восьми-девятилетняя девочка, можно сказать, воровала из колхозного стога и несла этот клок соломы на заплечной верёвке домой. Мама заливала её кипятком, чтобы солома становилась мягче и съедобнее. Не рухнула Мышка! И мы с мамой были счастливы, что Мышка наша обязательно отелится и даст нам молока.

Мышка, серая как мышь, была швицкой породы: ноги длинные, живот поджарый – верный признак малоудойности. Так оно и было. Только в самую срединную летнюю пору она давала по ведру молока. Но и этого молока мы почти не видели, поскольку 300 литров молока нужно было сдать государству. Этому монстру, который, кормя Москву, обеспечивал «утомлённых солнцем» и подобных им героев «московских саг». К моменту окончания сдачи молока заканчивалось и лето, а с ним заканчивались и надои. Всё равно это было счастье, только краткосрочное. Лишь дважды успела отелиться у нас Мышка. Брат ушёл в армию, косить, заготавливать сено Мышке было некому. Грустно и то, что появляющихся телят предписывалось отпоить в течение месяца молоком и сдать «государству». Тут мама наконец воспротивилась и второго телёнка оставила своей семье, нам!

Сколько счастливых минут подарила мне Мышка! Как я её любила, хотя она была бодливая и, в общем-то, опасная. Как целовала и обнимала её! Как чесала между рогов в ямочке, где обычно собиралась грязь и чесалось более всего. Мышка склонит голову предо мною и ждёт – чеши ямочку, говорит. В такие моменты и она меня любила, не грозила рогами. Мы, дети, опасались её, лишь маму самозабвенно она любила и ходила за ней по пятам! Если бы она не бодалась, я расцеловала бы её всю, а так только урывками, кое-как и кое-где.

Однажды стало ясно, что этой ночью корова должна отелиться. Я не спала всю ночь, страдала вместе с коровой. У неё был узкий таз, отёл проходил трудно. Просила Бога помочь корове. Наш сосед Иван Нестерович был для мамы верной надеждой и опорой. Его жена Рибка, как теперь я понимаю, не противилась. Потому что мама учила двоих из четырёх её детей. Сосед выступил как акушер, справился со своей работой, и на свет появился телёнок Орлик. Был холодный март. В сарае коровы мёрзлый навоз. Орлик замёрзнет, его нужно взять в дом. Кроме того, он всё время будет сосать Мышку, чего нельзя было допускать. Этого, уже второго, телёнка мама взбунтовалась, не отдала государству, оставила на заклание. Играя с ним в течение месяца его жизни, я привыкла к нему, привязалась. И вдруг до меня дошло, что мама оставила его на заклание. Что государству отдать, что зарезать – для меня одно и то же горькое расставание. Вот тебе и педагогика! Попробуй поступи разумно. Когда в моё отсутствие тот же сосед его зарезал, я, увидев мёртвого Орлика, захлебнулась слезами.

В связи с этой ситуацией вспомнился случай, произошедший уже в моей личной семье. Семи-восьмилетней дочери Ире кто-то подарил однажды маленького, уместившегося на ладошке кролика. До 4 месяцев он жил на балконе, и всё было превосходно. Но подошло лучшее время или отправить кролика на жаркое, или разводить потомство. Второй вариант нам не подходил. Когда мы с мужем о возникшей ситуации рассказали Ире, она всем сердцем воспротивилась нашему решению, предупредила, что до крольчатины не дотронется. И слово своё сдержала! Это была первая половина 80-х годов XX века. У нас трое детей, моя зарплата 150 р., у мужа 400–500, в магазинах сплошной дефицит всего! А тут, как говорят, Бог послал 5 кг крольчатины! Повторилось то же самое, что было с телёнком Орликом. В своей жизни человек, как по шпалам, как по минному полю, вынужден шагать по педагогическим закономерностям, постоянно находясь в ситуациях нравственного выбора, постоянно практически его совершая, ведя жаркие дискуссии со своей совестью, наукой и жизненными обстоятельствами!

Итак, наш собственный дом возродился из пепла в буквальном смысле слова! 6x5 кв. м, два окна, соломенная крыша. 1/6 часть дома занимала печь. Напротив неё начинается «мебель» – кухонный стол, сбитый братом из дощечек, он же и шкаф. На нём не только ели. Миша и мама работали за ним. Весь стол был заложен тетрадями учеников мамы и учебниками Миши. Мы, девочки, где приткнёмся, там и делали уроки. Справа от стола к стене прибита лавочка, слева – диванчик, сделанный руками брата из шершавых досок, поскольку не было рубанка. Далее окно с подоконником, полным домашних розовых цветов. Изначально одни розы были белыми, другие – красными. Они стояли на окне «вечно», опылялись и стали все розовыми. Напротив окна, почти на середине дома – ещё один сбитый Мишей нарядный стол, накрытый красивой скатертью, присланной дядей Лёней. Она нам так нравилась, что мы упросили маму не включать её в оплату за строительство дома. Это был эстетический оазис в нашей жизни тех лет! На столе стояло маленькое зеркальце. Понятно, в семье было четыре представительницы женского пола. Без зеркала не обойтись! В святом углу икон не было. Мы же атеисты. Как у М. Булгакова: куда ни глянь – везде по атеисту. В этом углу всегда протекало из-за плохой соломенной крыши. Зимою он промерзал и сверкал инеем. Даже потолок над ним начинал прогнивать. Иногда, когда на улице бывало до –30 мороза, у нас в доме было +4. И мы жили, спали. Ничего. Кот Мурка, возвращаясь со своих ночных гуляний, спал у меня на шее. Поэтому я болела ангиной только два раза в год. Без кота болела бы чаще!

Самым нелюбимым местом в доме был шкаф-шест, т. е. жердь, подвешенная под потолком, на которую набросаны все наши вещи. Некрасиво. Я без конца, уже оставшись одна с мамой (все остальные дети учились в Смоленске), изобретала разные вариации, чтобы сокрыть от посторонних глаз эту неприглядность.

В широкое запечье между печкой и стеной дома, за которой был сарай поросёнка, ссыпали на зиму мелкую картошку для кур и поросёнка. Наша с мамой кровать стояла изголовьем к запечью. Часто, когда поросёнок бывал голоден, он ломал своим пятаком завалину и, просовывая свой нос к нашему изголовью, иногда ночами пугал нас своим хрюканьем.