Чтение онлайн

Далее шла штора, которая занавешивала две наши «кровати», одна – на двух козлах, на каких пилят дрова, положены доски, на них соломенный матрац и всё остальное, вторая – обгорелая железная односпальная кровать, которую нашли на пепелище. Точно такая была в кремлёвском кабинете у В. Ленина, только не обугленная. Уж как мы располагались на этих точках, не помню. Лишь после того, как нас в Любавичах осталось трое – мама, старшая сестра и я, – мама смогла купить настоящую, с сеткой, железную, двуспальную кровать.

И здесь я, не испытавшая на себе благотворного влияния отца, окружённая всем вышеобрисованным, была весела, беззаботна, счастлива! Были солнце, речка, вода, подруги, любимая корова Мышка, поросёнок Белка, куры, каждая со своим именем, кот Мурка, пионерская суматоха – пирамиду строй, рапорт сдай, – иными словами, действительно счастливое детство! Я была мала, не понимала того ужаса, который превозмогала мама. Только много позже моя душа осознала и одеревенела: КАК мы жили?!

Уже когда я была кандидатом педагогических наук, мне в руки попали мемуары Марка Захарова, бессменного, недавно умершего режиссёра театра «Ленком». Читаю: десять лет его детства – сплошной рай, несметное количество игрушек, подростковый велосипед, множество весёлых книг с картинками, узкоплёночный кинопроектор, высококалорийное витаминизированное питание, надоевшее ему, пристойный уровень жизни его матери (отца арестовали). Во сне не увидишь такую сказку! Марку же она, эта сказка, надоела! Благополучие в детстве сыграло немаловажную роль в том, что Марк Захаров стал знаменитым режиссёром. А мы, четверо детей, с мамой при значительно меньших возможностях получили высшее образование. Это из той же оперы, когда богатый подал нищему 100 р., а пенсионер положил нищему почти последние 30 р. Наше развитие, воспитание и образование жизнью дороже и весомее. Читаю дальше: «Когда нежная мать писклявым голосом причитает над младенцем, специально не выговаривая и коверкая слова, оказывается, она совершает прямо-таки определяющий акт развития лежащего в колыбели. Эти её „глупости“ жизненно необходимы ему для правильного пищеварения и полноценного духовного развития. Без материнских тембральных фантазий не срабатывают какие-то важнейшие для жизни человека биологические функции. Без этих фантазий ребёнок может вырасти неполноценным, даже негодяем или пассивным человеческим существом. Человек, недополучивший этих хихикающих звуков, простужается от малейшего сквозняка». Так долго М. Захаров говорил о том, что младенцу нужна любящая мать. В яслях такого обмена душами не происходит. Это аксиоматическая закономерность педагогики воспитания.

Но коль я есть, был у меня и папа! Да, он был, но я его не помню и не знаю. В июне 1941 года он ушёл на фронт. А мне только полтора года. Потому его и не было в моём сознании. Потому почти до 17 лет у меня не возникало никаких вопросов к маме, касающихся папы. Не было в моём сознании папы, не было у меня и вопросов. Однажды, 10 декабря 1956 года, я – десятиклассница – собираюсь на школьный вечер. Мама вдруг говорит:

– 10 декабря 1941 года погиб папа. Так написано в извещении. Грешно в этот день развлекаться.

«Папа», – пробило слово моё сознание! Но тут же и пропало. И я пошла на школьный «бал». Бал в кавычках потому, что из всех углов и щелей нашей жизни всё ещё «пахло и смотрелось» войной. И бал – в одной из классных комнат скромные танцы под гармошку. Однако с играми. В тот вечер играли в почту. Я с подругой Люсей получили по письму. Взглянув на почерк и «обратный» адрес, увидели, что письма нам написаны одним и тем же мальчиком, нашим соседом Володей Коко. Одинаковый текст и одинаковая просьба к нам обеим – позволить ему одновременно проводить нас двоих после вечера до дома. Мы все жили на одной улице. Он только девятиклассник. Его предложение нас, зрелых девушек, «оскорбило». Но ещё – и это главное – выглядел он слишком скромным и часто глуповато-смешным. Нам, журналистам, так звали нас с Люсей, никак не подходил. Было смешно и одновременно не очень понятно, как он отважился, решился на такую дерзкую «операцию „Почта“»? Многие полагали, что, если мы с Люсей дети учителей, значит, к нам так просто не подъедешь. А Коко взял и подъехал! Мне же казалось, что трусливее и забитее меня не было на свете человека.

Мама в моё раннее детство, да и после, когда мы с нею вдвоём оставались в Любавичах, ничего не рассказывала мне о своём супружестве, о жизни с папой. Но кое-что я всё-таки знала от старших сестричек. Например, папа, Кукринов Володя, крепкий блондинистый парень, сначала ухаживал за младшей маминой сестрой Симой. Мама в это время окончила учительский институт и начала работать в любавичской школе. Папа остановил свой выбор на маме, сделал ей предложение. Из нашего семейного альбома всё сгорело во время войны, лишь одна карточка осталась от папы, на которой он, как мне казалось, был очень похож на только что появившегося на музыкальном небосклоне Баскова Николая. Однажды я поймала себя на мысли, что со мною что-то происходит, когда я смотрю на Баскова. Начинает щемить сердце. Тогда я поняла, что Басков похож на папу!

Мама не распространялась, почему папа оставил Симу и женился на ней. Сима была младшая, весёлая, разбитная, красивая, но учиться не желала ни под каким соусом. А может, дедушка Иван не позволил Симе раньше старшей сестры выходить замуж? А может, и потому, что мама не только учительствовала, это же сельская интеллигенция, цвет села 20-х годов XX века! «Серебряный» век Любавичей! Но была очень даже привлекательной интеллигентной барышней! Хотя у мамы от первого неудачного брака оставалась дочь. Счастливое супружество мамы длилось только 12 лет! Потому что в 1941 году папа был призван на фронт.

Мама рассказывала, как они с папой в 1940 году построили новый пятистенный дом, большой и светлый, как старшая сестра говорила, возводившийся для долгой и счастливой жизни большой семьи! Пришёл однажды в этот обещавший счастье новый дом юродивый Данилович, как называла его мама, посмотрел и сказал:

– Ох, хозяйка, порастёт высоким быльём то место, где стоит твоя пятистенка, и мужа своего ты больше не увидишь.

Поплевалась мама да и забыла пророчество. Но ровно через год началась война, папа ушёл на фронт и не вернулся. Немцы, заняв Любавичи, дотла сожгли не только новый родительский дом, но и всё село. Сгорел тот дом, в котором я успела только родиться, который обещал моей маме долгое супружеское счастье. Вместо обещанного счастья мама двадцать лет, пока все её дети вырастали и оперялись под её крылом, провела-прожила как на лезвии ножа в перманентном тотальном недостатке всего. В избытке лишь нервного напряжения. Единственное, что удерживало маму «на плаву», не давало «утонуть», – это мы, её дети. Мы были послушные, трудолюбивые, хорошо учились, никогда ничего у неё не просили. Несмотря на годы недоедания, отсутствие необходимой одежды, мы выросли физически здоровыми и нравственно закалёнными. Никогда не сравнивали, что у других, а что у нас.

Старшая сестра Валя помнила сцену проводов папы в районный центр Рудню на сборный пункт перед отправкой его на фронт. Один раз он успел прийти в Любавичи (17 км). Был взволнован и расстроен.

– Уля, береги детей. Грядёт трудное время. Будем помнить друг о друге, в нашей памяти будет наша сила. Люблю тебя и детей!

Память Вали сохранила страшную ситуацию, когда, заняв в конце июля 1941 года Любавичи, фашисты на базаре у белой церкви (сегодня храм федерального значения) собрали всех жителей села, чтобы выбрать интеллигенцию посёлка и расстрелять. Маму с детьми (я на руках у мамы) ставят то направо, то налево. Спас положение мамы и некоторых других муж старшей маминой сестры Маланьи Курильчик Никифор, он был оставлен в селе для подпольной работы. Отобранные немцами для расстрела – в большинстве своём это были евреи – сами себе выкопали яму по направлению к той самой Дубовице, куда мы после войны ходили за грибами, ягодами, ездили на тачке за дровами – ольховыми прутиками. Там расстрелянные обрели вечный покой.

В 1933 году, когда мама носила под сердцем Валю, вдруг арестовали папу и сослали на север на строительство Беломорско-Балтийского канала. Папе инкриминировали умышленную порчу лошади, которую он брал в колхозе, чтобы сделать какое-то дело. Лошадь действительно захромала. Этого было достаточно, чтобы папу как злоумышленника отправить на верную смерть. В это время в Эстонии, женатый на эстонке, жил старший брат папы Степан, красавец и какой-то большой военный чин. Ему удалось добиться отмены решения суда и вернуть брата домой. Мама глубоко переживала незаслуженную кару, свалившуюся на семью. А родившаяся вскоре Валя постоянно плакала, даже став 14-15-летней девочкой.