Чтение онлайн

и бросаюсь в объятия хорошего. Если в каком-нибудь произведении, картине, статуе есть

хоть что-нибудь хорошее, мои глаза останавливаются именно на этом. Я ничего не вижу,

кроме хорошего, и ничего другого не удерживаю в памяти».

Гримм с его талантом распознавания людских характеров не мог не ценить этого.

Ну, разумеется, и пользоваться в своих целях.

Вот и теперь он больше слушал своего словоохотливого друга, чем говорил сам.

— Однако, я, кажется, заговорил тебя, — спохватился наконец Дидро. — Как ты

нашел Петербург?

— С’est un vrai tourbillon, mon cher, un vrai tourbillon25, — произнес Гримм. Каждый

день — молебны, балы, обеды. Эти праздники меня доконают.

— А что императрица, видел ли ты ее?

— Я был представлен ей вместе с графом Людвигом и, надо признаться, принят ею

чрезвычайно милостиво.

— Какой ты ее нашел? — Дидро, не отпускавший во время беседы руку своего

друга, порывисто потянулся к нему.

— Это великая женщина, — просто ответил Гримм. — Она величественна и

проста. Скажу тебе по правде, Дени, из европейских монархов я мог бы сравнить ее только

с Фридрихом. Тот же масштаб, та же порода — и эта удивительная естественность...

Дидро, не любивший прусского короля, поморщился.

— Но вот незадача, мой друг, — продолжал между тем Гримм, — генерал Бауэр, он

служит здесь при дворе, объявил мне от имени императрицы, что Ее величеству угодно

принять меня в свою службу.

— Поздравляю, — воскликнул Дидро, — ты будешь прекрасным воспитателем

великого князя.

— Ты забываешь, мой друг, что великий князь достиг совершеннолетия и не далее

как третьего дня женился, — отвечал Гримм со спокойной усмешкой. — Впрочем, он

представился мне, и я нашел его вполне достойным молодым человеком.

— Так в чем же должны состоять твои обязанности?

— Генерал не уточнил, — сказал Гримм. — Впрочем, это не имеет значения, я

решил отказаться.

— Но почему? — воскликнул Дидро.

— Думаю, что по той же причине, что и ты, мой друг, столько медлил с приездом.

Екатерина — великая государыня, но она правит странной страной. Впрочем, это еще и не

страна, так, набросок, мираж. Карикатура на Европу, написанная рукой турка.

— Однако ты зол сегодня, — проговорил Дидро.

— Ничуть, - спокойно отвечал Гримм. — Не скрою, я растерян, потому что не знаю,

как отказаться. Что же касается России, о, ты сам все увидишь.

25 *Суета, мой друг, суета. (фр.)

Гримм помедлил, остро глянул на своего друга и добавил:

— Если захочешь, конечно.

Только спустя несколько дней, под конец свадебных торжеств, Гримм нашел случай

объясниться с императрицей. Вот как он сам описывал впоследствии состоявшийся между

ними разговор:

«Войдя в комнату, я увидел государыню с тем величавым выражением достоинства,

которое в ней было так естественно и не имело ничего строгого, а между тем меня

смутило.

– Ну что же, - сказала она, - вы желали переговорить со мною. Что имеете вы сказать?

– Если Ваше величество, - отвечал я, - сохранит этот взгляд, то я должен буду удалиться, потому

что чувствую, что голова моя не будет свободна и что, следовательно, напрасно было бы злоупотреблять

минутами, которыми Вам угодно мне пожертвовать.

Улыбка просияла на ее лице.

– Садитесь, - сказала она, - и потолкуем о наших делах.

Успокоенный таким милостивым обхождением настолько же, насколько я был скован перед этим,

я высказал, что если бы я безусловно тотчас согласился бы принять сделанное мне предложение, то

доказал бы этим лишь готовность во что бы то ни стало воспользоваться счастием, что подобного рода

людей у государыни найдется вдоволь под рукой; что предложение это вскружило бы голову и покрепче

моей; что, тем не менее, оно заставило меня задуматься; что как бы я ни был счастлив посвятить ее

службе остаток дней своих, тем не менее даже ее всемогущество не может изменить того, что я две

трети своего существования провел вдали от нее; что мне было уже за 50 лет и что я не в праве

надеяться изучить русский язык; что по моему убеждению нельзя быть полезным деятелем, не зная языка

того края, которому служишь»26.

Гримм упомянул и об интригах и происках, так часто встречающихся при дворе,

высказал опасение насчет неизбежной зависти, которая заставит его делать промахи.

Екатерина, улыбаясь, отвечала, что не понимает таких тонкостей.

Не сказал Гримм Екатерине в тот раз лишь одного. Главного, в чем он признался

лишь спустя много лет:

«Не лета мои, не невозможность изучить русский язык, не двор, с окружающими

его опасностями, не страх ошибок удерживали меня от исполнения столь лестной и

счастливой для меня воли государыни, меня удерживало опасение, что столь блестящая

перемена в службе моей не может быть продолжительной. Я предпочитал полное лишение

предлагаемого неверной возможности его потерять».

Признание любопытное, и к тому же доказывающее, что Гримм, был если и не

искренним, то, во всяком случае, чрезвычайно умным человеком. А это, согласитесь,

немало.