Чтение онлайн

рукописи Гельвеция «De l’homme, ses facult'es intellectuelles et son 'education»9, оставшейся

неопубликованной после его смерти в 1771 году.

Дело это, на первый взгляд вполне ординарное, вызвало впоследствии громкий

политический скандал, затронувший и Голицына, и Дидро. Поэтому мы вынуждены

прервать ненадолго наше повествование и обратиться к истории издания Гельвеция

российским послом в Гааге.

Рукопись эта, которую автор не успел опубликовать при жизни, попала в руки князя

Дмитрия Алексеевича путями неведомыми. Естественно предположить, что она была

получена от родственников и наследников Гельвеция, с которыми Голицын был дружен.

Однако переписка князя с вице-канцлером Голицыным по этому вопросу отмечена

непонятной и поэтому настораживающей таинственностью. Приказывая списать рукопись

для императрицы, вице-канцлер советовал «действовать с величайшими

предосторожностями», особо следя за тем, чтобы переписчик не сообщил на сторону о

том, что подлинная рукопись хранится у российского посла в Гааге. Не менее загадочно

выглядят и ответы Дмитрия Алексеевича. С одной стороны, он пояснял, что никакой

опасности ни наследники, ни друзья Гельвеция в случае публикации не подвергнутся, с

8 Рассуждать - значит чувствовать (фр.)

9«О человеке, его интеллектуальных свойствах и его образовании» (фр.)

другой — оговаривался: «лишь бы мы отклонили подозрения от того лица, которое

передало рукопись и не разгласили способа, которым она была приобретена».

Возможно, что причины, побуждавшие посланника действовать подобным образом,

были отчасти связаны с содержанием рукописи. Во всяком случае, оно казалось

необычным даже Вольтеру, находившему, что «систематический ум» заставил Гельвеция

«увлечься за пределы разума». И действительно — утверждение Гельвеция о том, что

люди от природы одинаково способны к восприятию науки и только воспитание позволяет

или не позволяет им реализовать свои способности, выглядело более, чем сомнительным.

А для собратьев Гельвеция по философскому цеху — и обидным.

Но, все же не это было главным. Для издания рукописи потребны были деньги, а

финансовые дела князя Дмитрия Алексеевича, как мы уже констатировали, к меценатству

не располагали.

Стесненность в средствах обычно поощряет изобретательность. В данном случае,

впрочем, особых усилий фантазии не требовалось. Зная действовавший порядок, Голицын

отписал в Петербург, предлагая предпослать сочинению Гельвеция посвящение

российской императрице. Екатерина, однако, пожелала прежде ознакомиться с рукописью.

И тут вдруг началась непонятная канитель. Более года Голицын тянул с отправкой копии

рукописи в Петербург, ссылаясь то на отсутствие опытного переписчика, то на другие

благовидные причины. Кончилось тем, что на очередном письме его Екатерина, потеряв,

очевидно, терпение, начертала: «Ожидаю заказанные мною копии; запрещаю посвящение;

и нет мне дела ни до печатания, ни до подлинной рукописи».

Дальнейшая история с публикацией Гельвеция покрыта тайной. Достоверно

известно лишь, что к приезду Дидро рукопись была все же отредактирована и набрана в

издательстве все того же Марка-Мишеля Рея.

Кто оплачивал издание — неизвестно. В архивах, впрочем, сохранилось

направленное в Гаагу поручение вице-канцлера Голицына, датированное 22февраля 1773

года, осуществить какую-то публикацию с принятием всех расходов на счет российского

двора10.

В конце лета 1773 года книга поступила в продажу с посвящением императрице. В

предисловии к ней, написанном весьма эмоционально, оказалась следующая тирада:

«Унизившая себя французская нация заслужила презрение всей Европы. Никакой

переворот не в состоянии сделать ее свободной. Она умирает от собственной чахлости.

Завоевание иностранцами — единственное средство спасти ее, да и оно зависит от случая

и обстоятельств».

10 АВПРИ, фонд «Сношения России с Голландией», опись 50/6 дело 152, лист 3.

Предисловие было анонимным, книгу редактировал аббат Лярош, однако из-за

затянувшегося сидения Дидро в Гааге и его близких отношений с Голицыным подозрение

пало на него. Французский посол в Голландии маркиз де Ноайль с негодованием сообщал

руководителю французской внешней политики герцогу д’Эгильону, что в издании,

вышедшем под покровительством российского посла и посвященном Екатерине,

допущены выпады, оскорбительные для Франции и ее короля, причем причастность к

этому делу Дидро более, чем вероятна.

Забегая вперед, скажем, что осенью 1773 года руководителю российской внешней

политики Никите Ивановичу Панину не раз пришлось объясняться по этому поводу с

французским посланником в Петербурге Дюраном де Дистроффом. Впрочем, особо

серьезных последствий для отношений между Петербургом и Парижем история с

публикацией рукописи Гельвеция не имела — они к тому времени были так отягощены

десятью годами взаимного недоверия, что появление в них лишней проблемы не имело

принципиального значения.

Другое дело — Дидро. Он пытался оправдаться, но его особо не слушали.

Энтузиасты — бесценный материал для политиков и интриганов. В этом Дидро

предстояло убедиться в Петербурге.

5

Лишь 22 августа, проведя в Голландии три месяца, Дидро в сопровождении

прибывшего, наконец, Нарышкина тронулся в дальнейший путь. К досаде Фридриха II,

чрезвычайно желавшего видеть Дидро в Берлине, ехать решили через Дрезден, Литву и

Курляндию. Голицын и Нарышкин имели на этот счет строжайшие наставления из