Чтение онлайн

убеждений Монтескье, если не противоположны им. И, тем не менее, «Дух законов»,

ставший основным источником Наказа, Екатерина называла своим молитвенником. Что

это — лицемерие или, выражаясь современным языком, популизм? Скорее всего, ни то ни

другое. Мышлению Екатерины была свойственна некая естественная парадоксальность.

Убежденная в своем высоком назначении, она легко заимствовала из произведений

философов то, что соответствовало ее взглядам, отсекая ненужное без малейших

нравственных колебаний. «Обобрав президента Монтескье на пользу России», как она

выражалась, Екатерина просто проигнорировала его весьма скептическое отношение к

России, которую он считал обреченной на тираническую форму правления из-за

гигантских размеров территории и азиатско-византийского наследия в политике.

Императрица перелистнула страницу лежавшей перед ней книги. Параграф шестой

Наказа гласил: «Россия есть европейская держава».

В том, что будущее России зависело от того, насколько быстро и разумно будет

перенят европейский опыт, Екатерина, привыкшая смотреть на себя как на

продолжательницу дела Петра Великого, считала само собой разумеющимся.

Не все, однако, обстояло так просто. Любимый ею Монтескье был не одинок в

своем пессимизме относительно судьбы российской государственности. Не любимый

императрицей Руссо в своем «Общественном договоре» высказывался на этот счет еще

более определенно:

«Les Russes ne seront jamais vraiement polic'es, — мрачно пророчествовал он, —

parce qu’ils l’ont 'et'e trop t^ot. Pierre avait le genie imitatif, il n’avait pas le vrai genie, celui qui

cree et fait tout de rien… Il a d’abord voulu faire des Allemands, des Anglais, quand il fallait

faire des Russes, il a empeche ses sujets de jamais devenir ce qu’ils pourraient ^etre…»41

И завершал совсем уж зловеще:

«L’Empire des Russes voudra subjuger l’Europe et sera subjugu'ee elle-m^eme. Les

Tartars, ses sujets et ses voisins, deviendront ses maitres et ees n^otres; cette revolution me parait

infaillible».42

Вольтер высмеял эти мрачные пророчества в своем «Философском словаре».

Аргументы его, однако, звучат своеобразно. Залог великого будущего России он видел,

главным образом, в ее территориальной экспансии на Восток и на Запад. Даже начатая

Петром милитаризация страны казалась ему процессом благотворным, поскольку давала,

по его мнению, дополнительный рычаг воздействия на косных помещиков,

препятствовавших освобождению крестьян. Ну что же, энтузиасты, а Вольтер, как и

Дидро, были из их числа, — плохие пророки.

Энтузиазм Екатерины совсем другого рода. Его питали масштабы России и ее

государственная ответственность. Императрице казалось, что огромная, богатая

41 Русские никогда не смогут по-настоящему устроить свою государственную жизнь, т.к. они попытались

сделать это слишком рано. Петр был гениальным имитатором, он не обладал настоящей гениальностью,

которая создает все из ничего… Он начал делать немцев, англичан, тогда как ему надо было создавать

русских, и тем самым помешал своим подданным стать такими, какими они могли бы быть… (фр.)

42 Империя русских захочет подчинить себе Европу, но сама окажется подчиненной. Татары, ее подданные и

соседи, станут ее и нашими хозяевами: эта революция мне кажется неминуемой. (фр.)

природными ресурсами и людьми страна просто не может не иметь великого будущего. К

прошлому России и ее завтрашнему дню она не могла относиться равнодушно. В таком

приподнятом состоянии духа трудно, однако, различить детали. К тому же Екатерине, по

ее собственному признанию, всегда был чужд педантизм. Отсюда — упрощенная ею схема

русской истории, в которой все темное исчезло бесследно, и остались только светлые

стороны.

В знаменитом «Антидоте», появившемся в начале 1772 года, она писала, что с 1561

года до смерти Иоанна Грозного в 1596 году «Россия управлялась, имела приблизительно

те же нравы, шла тем же путем и находилась почти на одном уровне, как и все государства

Европы». Правлением своих князей и царей Россия всегда была довольна, «росла в

могуществе и силе, все это время подданные не жаловались на форму правления».

Заявление удивительное, даже если принять во внимание те немногие источники по

русской истории, имевшиеся в ее распоряжении, — древнюю российскую «вивлиофику»

Николай Иванович Новиков начал печатать только через год, в 1773 году. И все же — ни

слова о татаро-монголах, византийских интригах, которыми собирались русские земли

вокруг Москвы, и главное, как бы и не было отчаянного замечания автора «Начальной

летописи» о том, что «земля наша велика и обильна, наряда в ней лишь нет».

Некоторые «примеры строгости», впрочем, признавались Екатериной в отношении,

скажем, правления Ионна Грозного. «Но, — возражала она сама себе, — имеется ли такое

государство, в котором не производились бы, по крайней мере, в то же время ужасные

истязания?» И сама же отвечала: «Если бы нам не было противно останавливаться далее

на таком предмете, мы доказали бы, что как розги и кнут перешли к нам от римлян, то так

и все подобные ужасы, к несчастью, заимствованы нами у других народов».

Идеализация патриархальных российских нравов у Екатерины была естественна и

потому поэтична. «В семьях царствовало согласие, — писала она, — разводы были почти

неизвестны, дети имели большое уважение к своим отцам и матерям, но что лучше всего

изображает нравы того времени, это оговорка, которую вставляли во все договоры; вот эта