Чтение онлайн

заключительная оговорка от слова до слова: «Если же мне случится отказаться от моего

слова или не сдержать его, то да будет мне стыдно».

«Итак, — заключала Екатерина, — стыд был тогда наисильнейшей сдержкой,

которую налагали на себя как non plus ultra, полагая, что нет страны, которая могла бы

представить в пользу своих нравов свидетельство столь же красноречивое, как эта

формула».

Чистота нравов, по мнению Екатерины, пострадала в эпоху смуты, но явился Петр

и просветил свой народ. Правда, и после Петра случались нехорошие времена (Анны

Иоанновны и Бирона), но, возражала Екатерина, «как бы ни было строго царствование, мы

уверены, что правление хваленого кардинала Ришелье вынесет с ним сравнение». Затем —

два десятилетия благополучного царствования Елизаветы, которую, к несчастью, сменил

Петр III, мало способный к управлению государством и окруживший себя не теми

людьми. Однако на престол взошла Екатерина и своим мудрым законодательством снова

принесла стране процветание.

Знание Дидро русской истории ограничивалось сочинением французского врача

Левека и панегириком Вольтера, пропетым Петру Великому. Однако даже если бы он

лучше знал предмет, вряд ли взялся бы спорить на эту тему с императрицей

всероссийской.

Дидро был фанатиком идеи просвещенного абсолютизма, и незнание русской

истории лишь еще более разжигало его энтузиазм. Он мог и не знать о существовании

Соборного уложения Алексея Михайловича —ему это было не нужно. В эпоху, когда

разум побеждал веру, старые порядки только мешали. Россия представлялась Дидро

благодатным полем для утверждения разума и силы новых законов, основывающихся на

естественном праве. В этом смысле Наказ, представлявший собой конспект идей

Монтескье и Беккариа, казался ему программой действий, уточнить в которой предстояло

лишь некоторые детали, а Екатерина — разумной и активной правительницей, способной

осуществить грандиозный эксперимент, о котором мечтали философы.

Различие между Екатериной и Дидро заключалось в малом. Дидро приехал в

Петербург, чтобы побудить Екатерину действовать, а она считала, что все необходимое

уже сделано. В «Антидоте» она призывала народы мира последовать «нашему примеру,

если они разумны, и преобразовать свой уголовный суд на основании главы X Наказа».

Основа внутренней стабильности, по представлениям Екатерины — в соблюдении

баланса интересов различных групп общества. Когда этот баланс присутствует, опасно

что-либо менять. Иллюзии, что в России все спокойно, императрица сохраняла до осени

1773 года, когда разразилось восстание Пугачева.

Взгляд Екатерины скользнул дальше по страницам Наказа.

«Государь есть самодержавный, ибо никакая другая, как только соединенная с его

особой власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства...

Всякое другое правление не только было бы для России вредно, но и вконец

разорительно... Другая причина та, что лучше повиноваться законам под одним

господином, нежели угождать многим».

И вот, наконец, главное — параграф тринадцатый.

«Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтобы у людей отнять

естественную вольность, но чтобы действия их направить к получению самого большего

от всех добра».

Императрица подняла голову. Вспомнилось, какие ожесточенные споры вызвали

эти утверждения, казавшиеся ей самой неоспоримыми в декабре 1767 года, накануне

созыва Большой комиссии, когда она решилась, наконец, показать Наказ людям, чье

мнение уважала. Отзывы их, однако, оказались весьма различными. Лишь Григорий

Орлов, наиболее близкий к ней в то время, одобрил труд Екатерины, прибавив, впрочем,

по своему обыкновению, что лучше бы спросить людей более сведущих. Никита Панин,

его давний оппонент, назвал Наказ собранием «axiomes 'a renverser les murailles»43.

Драматург Сумароков, выражаясь, в отличие от Панина, без обиняков, заявил, что

рассыпанные в тексте Наказа призывы освободить крепостных, привели его в ужас.

Прикрепление крестьян казалось ему частью извечного порядка, существовавшего на

русской земле. Тронь его — и начнется ужасное несогласие между помещиками и

крестьянами, междоусобная брань.

Ведь — подумать страшно! — «скудные люди ни кучера, ни повара, ни лакея иметь

не будут», а между тем «примечено, что помещики крестьян, а крестьяне помещиков очень

любят, а наш низкий народ никаких благородных чувств еще не имеет».

Большинство из тех, кому был показан проект Наказа, рассуждали, как Сумароков.

«Я думаю, что не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили бы

гуманно и как люди», — признавала впоследствии Екатерина. В результате едва ли не

половину из написанного за полтора года пришлось вымарать.

Впрочем, Екатерина и не рассчитывала, что ее поймут те, кто опасается лишиться и

кучера, и повара, и лакея. Глаза на истинное настроение общества во многом открыла ей

давняя история с объявлением в 1765 году Вольным экономическим обществом конкурса

на тему: «Нужно ли крестьянину для общенародной пользы иметь земельную

собственность или только одну движимую?» Конкурс удался, из России и из Европы было

прислано 160 сочинений. Лучшим единогласно признали труд профессора Дижонской

академии Беарде де л’Аббе.

Ход рассуждений дижонского профессора показался членам Общества, в основном,

людям ученым, почитывавшим и гамбургские газеты, и Локка с Монтескье, неоспоримым:

«Люди равны и от природы, и перед Богом, следовательно, государство обязано