Чтение онлайн

– Что так, то так. Наша служба – самая тяжелая. Завидую я летчикам! Легкая у них война. Аэродромы – в тылу. Слетал, сел, заправился и живи в свое удовольствие. А здесь и бомбят, и обстреливают, и танками утюжат… Утром никогда не скажешь наверняка, доживешь до вечера или нет.

– Дурак ты, Скворцов! – не оборачиваясь, говорит комбат. – Хоть и лейтенант, а дурак! Я бы на месте гвардии капитана дал тебе сейчас по морде. Ты такую глупость сейчас выронил, что даже сам не подозреваешь. Легкая война! Как ты язык не сломал? Легкая война знаешь у кого? У интенданта, в глубоком тылу. Вот он рассказывал про девушку из госпиталя. Она не стреляет, и по ней не стреляют. Скажешь у нее война тоже легкая? А по двенадцатьчетырнадцать часов от операционного стола не отходить, когда даже по нужде сбегать некогда! Ты бы поменялся с ней? Боюсь, что через пару дней от такой легкой войны ты ноги протянешь. У каждого своя война, и у каждого она тяжелая. Ты вот зарылся в землю, и сам черт тебе не брат. Попробуй возьми тебя. А он, – комбат кивает на меня, – на его самолетик смотреть страшно: фанера, полотно, тонкий дюраль. Любая пуля навылет прошьет. А он на нем в небо поднимается! В тебя хоть снизу, от земли, не стреляют, а в него – со всех сторон. Поменялся бы с ним? Думаю, при виде “мессеров” ты заорешь “мама” и полные штаны наложишь. А он дерется и побеждает. Двадцать семь самолетов сбил! Что улыбаешься? Думаешь, это просто, раз он сумел, значит, любой сумеет? Да таких, как он, на всем фронте можно по пальцам пересчитать!

– Побольше всетаки будет, – поправляю я комбата.

– Пусть так, – соглашается он, – но ты мне соврать не дашь. Сколько ребят в первом же вылете гибнет!

Я согласно киваю, а комбат заканчивает свою гневную речь:

– Ну а как в небе приходится драться, ты. Скворцов, сам час назад видел. Все на твоих глазах было. Я только удивляюсь, Андрей, что тыто ему не отвечаешь?

– А ты сам все хорошо сказал. Я отвечу посвоему. Костя, где гитара?

Лавров с готовностью протягивает мне инструмент. Я запеваю:

– Всю войну под завязку я все к дому тянулся…

Голоса замолкают, потому что эта песня не только о летчиках, но и о всех воюющих вообще.

– Ктото скупо и четко отсчитал нам часы нашей жизни короткой, как бетон полосы. И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда, ну а я приземлился, вот какая беда.

– Давайте, славяне, выпьем за тех, кто уже никогда с нами не выпьет. “Он был проще, добрее, ну а мне повезло”. Лучше не скажешь, – говорит комбат.

После поминального тоста, само собой, воцаряется молчание. Но выпитое берет свое. Общая беседа распадается на отдельные разговоры. В нашем конце стола разговор идет о военном искусстве. Я рассказываю о Волкове, о его “академии” и трагической гибели. Рассказываю и о Кребсе, отдавая ему должное как искусному пилоту, грамотному тактику и очень опасному противнику. В заключение рассказываю, как мы с Сергеем дрались вдвоем против двух дюжин “Ме110”.

– Да, – говорит Костя. – Это похлеще, чем их – восемь, нас – двое.

– Запомнил?

– А как же! Спойка ее.

Беру гитару и запеваю песню, ставшую гимном нашей аскадрильи.

– Хорошо поешь, Андрей, – говорит Ненашев, – только в жизни у тебя както не по песне выходит. В песне ты с напарником даже на тот свет вместе летишь. “Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину. Летим, друг без друга нельзя. А на деле? Вы же, как я понял, парой шли. Как же ты одинто оказался? Выходит, бросил тебя твой ведомый. Почему не помог?

Я закуриваю, затягиваюсь пару раз, глядя в голубые глаза, которые с прищуром смотрят на меня.

– Не наступай на мозоль, комбат. Мне этот разговор еще перед вылетом нелегко дался. Так было надо. Ктото один из нас должен был взять немцев на себя, чтобы другой прорвался и доставил разведку. Решили, что на этот раз им буду я. Если ты думаешь, что Сергея так легко было на это уговорить, ты ошибаешься.

– И я так думаю! – горячится Лавров. – Не такой Серега человек, чтобы друга бросить. Они с Андреем с Финской, да что там, с училища вместе.

– Постой, постой! – Ненашев перегибается через стол, забирает у меня недокуренную папиросу и жадно затягивается, глядя мне в глаза. – Не хочешь ли ты сказать, что еще на земле, перед вылетом, уже знал, что тебе придется остаться одному, принять бой с десятью “мессерами”, чтобы прикрыть его прорыв? Что же ты за человек? Неужели в тебе ничего не дрогнуло? Не страшно было?

– Если честно, то дрогнуло. А что я за человек? Да обыкновенный. Ты поставь себя на мое место. Вот ты приходишь к выводу, что задание можно выполнить, только пожертвовав одним из двоих. Скажешь ли ты напарнику: “Ты останешься прикрывать, а я доставлю разведку”?

Теперь молчит комбат, ему нечего возразить.

– И страшно мне тоже было. Страшно за то, что Сергей мог не выдержать и ввязаться в бой. Тогда все было бы напрасно.

– Костя, разливай, – командует пришедший в себя Ненашев. – Сейчас, Андрей, мы будем пить за тебя стоя. И не смей возражать!

Но возразить я не успеваю. Тяжелый взрыв затыкает мне рот и расплескивает самогон из кружек. С потолка сыплется земля. Тут же гремит еще один взрыв, за ним – третий, четвертый. Командиры хватаются за оружие, надевают каски. В блиндаж врывается сержант:

– Товарищ капитан! Немцы! Танки!

– Сколько их?

– Трудно разглядеть, далеко еще, и пыль мешает. Идут прямо на нас.

– По местам! К бою!

Комбат надевает каску, хватает бинокль и, проходя мимо меня, говорит:

– Ты же говорил, они раньше утра не начнут!

– Ничего не понимаю, – бормочу я, пожимаю плечами и выхожу из блиндажа вслед за комбатом.

Глава 19

Dun. Dismayed not this our captains, Macbeth and Banquo?

Cap. Yes; As Sparrows eagles, or the hare the lion!

W.Shakespeare

Дункан: И что ж, скажи, он этим устрашил командующих – Банко и Макбета?

Капитан: Да, устрашил, как воробьи – орлов и заяц – льва!

Шекспир (англ.)

Мне с Афгана не приходилось бывать под обстрелом. С отвычки жутковато и кажется, что все снаряды и все пули летят именно в меня. Но я быстро вспоминаю старую солдатскую мудрость: свою пулю не услышишь, и артиллерист в тебя никогда не попадет, потому как он тебя не видит. Нельзя сказать, что я перестаю обращать внимание на свист и разрывы, но они уже не мешают мне видеть и правильно оценивать обстановку.

Ненашев стоит на КП батальона и, опершись локтями о бруствер, смотрит в бинокль. Он сердито выговаривает сержанту:

– Не так уж они и далеко! Ты их даже не рассмотрел как следует, сразу ко мне побежал. Теперь опять побегаешь. Дуй в шестую роту, передай Алмазову: огня не открывать ни в коем случае. За каждый выстрел с него лично взыщу. Сенченко! Ты – к танкистам. Пусть сидят и без синей ракеты не дергаются. Да и по ракете – не больше двух! Кирилл! Есть связь с противотанковой?

Связист подает ему трубку.