Чтение онлайн

В его карих глазах столько торжествующего идиотизма, что я теряюсь. Хорошо иметь дело с умным врагом, вроде Йозефа Кребса. Но иметь дело с дураком! Хотя нет. Этот лейтенант далеко не дурак. Я закуриваю.

– Слушайте, лейтенант, мне интересно: кто из нас двоих больший идиот, а кто только притворяется? Где вы здесь увидели призыв к дальнейшему отступлению? Вся песня говорит как раз о наступлении, о неминуемом наступлении. “Нынче по небу солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!” Это разве не оттуда?

– Допустим. Но в первыхто строчках вы призываете отступать до Урала, чтобы от него оттолкнуться ногой.

Я вздыхаю. Пусти ворону в Париж, она и там на помойку сядет.

– А почему вы не хотите расценить эту строчку более широко, чем просто отступление до определенного географического рубежа? Что такое Урал? Это зона, где сосредоточена наша оборонная промышленность. Комбат из песни олицетворяет собой всю Красную Армию. Он отталкивается от Урала не как от Уральских гор, а как от всей нашей оборонной мощи… Что вы там записываете?

– Ох и хитер же ты, Злобин! Но нас не перехитришь! Хорошо. Оставим пока эту тему.

Лейтенант листает папку. Молчание затягивается. Вопрос звучит неожиданно, как выстрел:

– Когда и при каких обстоятельствах вас завербовал гражданин Колышкин Иван Тимофеевич?

– Завербовал? – От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

– Да, завербовал. Или вы не знали, что Колышкин – агент абвера?

– Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите, лейтенант? Если бы генерал Колышкин не погиб геройской смертью, на глазах всей дивизии, вы бы ответили ему за свои слова. Колышкин, командир штурмовой авиадивизии, Герой Советского Союза, герой Испании – агент абвера!

– Вотвот! – словно не замечая моего возмущения, цедит сквозь зубы лейтенант. – Именно в Испании он и стал агентом абвера, а если бы он не погиб геройской, как вы говорите, смертью, он сейчас тоже сидел бы передо мной.

Что это? Фарс или трагедия? У меня темнеет в глазах. Словно заметив мое состояние, лейтенант быстро спрашивает:

– Вы летали к нему в Гродзянку в июле месяце. С какой целью? Какие сведения вы ему передали?

– У вас, лейтенант, дикие представления о режиме поведения летчика в прифронтовой полосе. Вы думаете, что любой летчик в любое время может сесть в свой самолет и слетать куда ему вздумается? Как бы не так! Я летал в Гродзянку по приказу своего командира, и об этом есть запись в журнале боевых заданий. А сведения, как вы изволили выразиться, представляли собой планы взаимодействия нашего полка с дивизией Колышкина.

– И в эти планы вы вложили и свою информацию!

– Каким образом? Пакет был опечатан. Да и Колышкин его даже в руки не брал, а сразу приказал отдать его начальнику штаба.

– Колышкин – опытный враг. Да и вы, Злобин, я вижу, считаете себя крепким орешком. Но не забывайте, вы в Смерше! Здесь и не такие орешки раскалывают! Нам известны все ваши приемы. Однако вернемся к факту вашей вербовки. При каких обстоятельствах она произошла?

– Вы хотите, чтобы я начал сейчас наговаривать на себя и на покойника? Не добьетесь. Никакой вербовки не было и быть не могло. Если на то пошло, я и общалсято с генералом Колышкиным за все время не больше часа в общей сложности.

– А больше и не нужно было. – Глаза лейтенанта буравят меня как сверла. – Ни к чему резиденту подолгу общаться с рядовым агентом. Все задания вы получали и информацию для абвера передавали через третье лицо. Вы сами упомянули здесь, в этом кабинете, его имя.

Лейтенант берет лист бумаги, на котором он несколько минут назад делал записи, и смотрит на меня, победно улыбаясь.

– Колышкина Ольга Ивановна, военврач третьего ранга.

Интересно, табурет привинчен к полу или нет? Скорее всего нет. Это помещение не было изначально предназначено для допросов. Пусть со мной делают что угодно, после того как я убью этого следователя и уничтожу документы. Мне все равно, я свое дело здесь сделал. Но Ольгу я им не отдам. Чуть привстаю и подтягиваю табурет ногой. Так и есть, он не привинчен…

Сзади открывается дверь, лейтенант вскакивает и вытягивается “смирно”.

– Товарищ корпусной комиссар! Следователь…

Вошедший останавливает его жестом и неслышно подходит к столу. Это невысокий, широкоплечий человек, абсолютно седой. Он поворачивается в профиль, и я вижу, что он сильно сутулый, почти горбатый. Черты лица жесткие, глаза посажены глубоко и смотрят недобро. Он поворачивается ко мне, и я невольно встаю. На малиновых петлицах горят три рубиновых ромба. Комиссар берет со стола папку и быстро ее пролистывает. Его колючие глаза снова изучают меня с явным неодобрением.

– Паникер, значит? Да еще и агент абвера!

Он делает несколько шагов по кабинету своей кошачьей походкой и опять останавливается напротив меня.

– Надо же, как умело маскируются враги! Три ордена, двадцать девять сбитых самолетов и при этом прославляет мощь врага и сеет пораженческие настроения. Такое надо суметь разглядеть! Молодец! – поворачивается он к лейтенанту. – Что бы мы делали без таких, как вы?

Он снова заглядывает в папку.

– Ах, Колышкин, Колышкин! Даже меня объехать сумел! Я с ним за два дня до его гибели разговаривал и ни черта не смог понять, какой матерый враг под личиной героя скрывался. Жаль, погиб! Мы бы его раскрутили. Впрочем, не все потеряно. Онто погиб, а дочь жива. Она должна многое знать. Сегодня же арестуйте и допросите, лично!

– Товарищ корпусной комиссар, я бы не хотел…

– Нет, нет! Никаких возражений! Вы эту семейку разоблачили, вы и ведите дело до конца. И никому не доверяйте ее арест. Только лично! А то получится, как с этим агентом, передоверите комунибудь, а ее приведут к вам вооруженную. Этотто не сориентировался, а она вам сразу – пулю в лоб! Я такого ценного сотрудника терять не желаю. Ведь, кроме вас, никто не смог разглядеть в этом летчике вражеского агента. Подумать только! Еще вчера я Строеву согласовывал представление на этого капитана к званию Героя, а он, оказывается, – агент абвера! Вы знаете, что он сделал? Обнаружил с напарником группу Гудериана со всеми ее тылами, а на обратном пути нарвался на “Мессершмитов”. Так он один против десяти остался, чтобы напарник смог данные разведки доставить. Сам при этом трех сбил! Вот это, я понимаю, маскировка!

Лейтенант стоит бледный как полотно, а я уже начинаю понимать, куда клонит комиссар. Неожиданно тот говорит:

– Вы, товарищ гвардии капитан, пока погуляйте. Мне вашему следователю ЦУ дать надо.

Не говоря ни слова, я выхожу в “предбанник”. Там сидят все те же три солдата и старшина. Старшина недоуменно смотрит на меня, а я спрашиваю его с самым невинным видом:

– Старшина, а где здесь у вас нужник?

– Как выйдете во двор, товарищ гвардии капитан, направо, в конце здания.

Он уже понял, в чем дело. Я выхожу во двор, но голос, доносящийся из окна, заставляет меня остановиться и забыть о первоначальном намерении.

– Мерзавец! Дрянь! Неужели эти три года тебя ничему не научили? – гремит разъяренный комиссарский баритон.

В ответ слышится какоето невразумительное бормотание.

– Что?! – вновь гремит комиссар. – Ты менято за дурака не держи! Можно подумать, я не знаю, изза чего ты на Злобина дело завел. Жаба тебя ест! Девушка твоя к нему ушла, и правильно сделала. Ты сам в этом виноват.