Хронология
Шрифт:
– И меня не прельщает перспектива при последующей настройке закрутить колки слишком слабо – или перетянуть так, что струны лопнут…
Мы смотрим друг на друга, взаимно прицениваясь. Она не похожа на тех, других, вовлечённых в круговорот белизны, ласковых шёпотов и порханий. Изысканное вино из слив муме, припасённое специально для фарфоровой статуэтки с ледяной тьмой за стёклами тонированных очков.
– Каждый из вас по-своему хорош. Как… разные сорта алкоголя. Кирш при галстуке. Красное монастырское вино из Прованса,. Совершенно безумная «отвёртка» с кудрями. «Баккарди Блэк» в мундире. Мы… мы по-честному, - зачем-то сказала она, словно оправдываясь.
Она помолчала и, поймав ещё не вылетевшую птичку непременного вопроса, тихо добавила:
– Полынный абсент, полынья…
– Девушки не должны пить алкогольные напитки. Даже желать их. Это признак распущенности нравов и неспособности к самодисциплине.
Я с треском ломаю плитку шоколада и ход беседы. От хруста фольги девушка невольно морщится, делаясь ещё очаровательнее. На переносице – россыпь светлых веснушек, словно она нюхала рыжую лилию и перемазалась в цветочной пыльце. Спрашиваю почти весёлым тоном:
– И как же Вас зовут, дочь Евы?
– Перри Ксанаду, - просто и легко отозвалась она, вынимая из сумки пачку золотистых дамских сигареток, и сосредоточенно размяла одну из своих пленниц в пепельнице. Своеобразный ведьмин реверанс в сторону святой инквизиции: пожалуйте, я могла бы быть одной из вас, кабы не тяга к полёту… Я понимающе улыбаюсь, откидываясь в плюшевую дружелюбность кресла. Бдительный бармен, весь в блеске гламура и бриолина, немедленно повторяет и смотрит с изумительной смесью заискивания и наглости. Перри выразительно потирает кончики пальцев, я хмыкаю:
– Йенс Залатцки, - и кладу в рот дольку восхитительного солёного шоколада.
Молчание провисает оборванным проводом под напряжением. Я постепенно начинаю скучать: Перри Ксанаду, кажется, не имеет ровным счётом никакого понятия о сицилианской защите. Жаль, когда всё слишком просто.
– Я не прошу ничего, … Норд, - обратилась ко мне Перри с подкупающей искренностью. Голос у неё едва заметно трепетал, словно крылышки зависшего над медовой орхидеей колибри.
– Я Вам не лгу… это магнитное притяжение, элементарная физика – и ровным счётом никакой химии.
– Искренняя вера говорящего в свои слова делает истиной любую изощрённую ложь, дитя моё.
Я касаюсь пальцами персиковой щёчки с лёгким пушком; между нами проскакивает золотистая искра. Перри встряхивает, она почти ловит мою руку – чтобы остановить? чтобы оставить?..
– но пальцы уже скользят дальше по изгибам изящного скрипичного тела с рассеянной холодностью профессионала.
Вензеля личной подписи господина директора – не на деловых бумагах, но на смугловатой коже с этим нежным, абрикосовым пушком и тёмным крапом родинок… Да.
– Вы не просите, Перри, Вы предлагаете… n’est ce pas?
– я склоняюсь к ней, почти касаясь губами губ. Голову шальной пулей пробивает мысль отведать этого ликёра и сыграть на этой скрипке своё коронное furioso, от которого рвёт дыхание, и шар земной, разгоняясь, слетает с оси…
Но тихое клацанье крышечки тюбика с помадой в кармане джинсов приводит меня в чувство – точнее, в обычное бесчувствие. 220 на себя, и всё.
– Вряд ли Вы когда-либо слышали слова отказа, Перри Ксанаду… так вот, я буду у Вас первым.
Взгляд её золотистых глаз перепуганно метнулся вверх-вниз, ударился о металлические прутья решётки подтекста – и погас, словно кто-то резко выдернул штепсель из розетки. Выговор с занесением, возможно даже, потеря работы и «волчий билет» - всё это промелькнуло на дне чужих зрачков тёмными хищными рыбинами, плеснуло в отчаянном и дерзком вопросе:
– Вам что – вообще не нравятся девушки, господин директор Антинеля?..
– Минус один… по Кельвину, - небрежно бросаю я через плечо. И, подтверждая мнение о себе, как о существе совершенно асоциальном, достаю красную помаду с ароматом роз и рисую себе на левой щеке сердечко – как раз на тёмной родинке. Раз уж настоящего у меня нет.
Встаю – и слышу вслед тихое:
– Вы даже не представляете, господин директор Антинеля Норд, как я завидую… ей. Никогда не сможете представить…
Прерывистый глубокий вздох. Шелест подрезанных в модном салоне крыльев. Цоканье острых каблучков по осколкам Хрустальной Девичьей Мечты, одной на всех…
A l’amour comme a la guerre, моя милая леди.
Двадцать ноль ноль. И две тысячи лет война, война без особых причин…
Опознание. Эльба. Деление в столбик.
Двадцать два.
Две трети пути до собственного распятия уже пройдены, и сейчас возможно всё. Зыбкая дрожь ночного окна в конце коридора, где я ванильно курю на подоконнике с чашкой кофе, на которой буква N означает вовсе не меня.
Одиночество после пятой сигареты оказывается порвано звуком шагов.
Я оборачиваюсь к неспешно идущему по коридору молодому мужчине, недовольно кривя рот – и узнаю его сразу, влёт, по особому сорту безумия. Он, как и я когда-то давно, был единственным, кто выпил на этом пиру Брунгильды противоядие в виде другого, ещё более убийственного яда…
Строгий синий костюм. Заколка для галстука в виде лямбды. Полные ненастного неба, ненасытные голубые глаза. И шрам, делящий пополам его правую бровь и всю жизнь – метко, метко судьба стреляет, редко, редко не попадает… «Я не твоя подруга», - вспомнился мне в полутьме коридора тот влажный, бархатный волчий шёпот, от которого пахло миндалём и мёдом, и мир содрогнулся в последнем выдохе перед полной нирваной. Соскальзываю с подоконника, бросив сегодня ночью кофе и сигареты, и иду навстречу, поймав взгляд взглядом. Честно. В упор.
– И ты, Брут, - говорю я через метр коридора, не боясь этих светлых глаз под детски лохматой, какой-то пушистой чёлкой.
– И ты… чуть меньше года, чуть больше вечности – я знаю. Верно?
– Ч… то?
– переспрашивает он недоверчиво и слегка скалится набок – голодная улыбка. Неделя без кофейной пенки, что поднимается над джезвой и бесстыже выкипает на белые простыни… Я могу прочитать его тело кончиками пальцев, закрыв глаза, словно шрифт Брайля. Каждое его е2-е4, каждую улыбку post scriptum. Ему не нужно объяснять, что хранишь шрамы для того, чтобы помнить.