Чтение онлайн

А в обморочно-зеркальном холле «Никомедовского» шпиля жила и мельтешила белая вьюга бабочек-подёнок с льняными волосами, вечностью в глазах и детской доверчивостью в жестах.

Пока нам несли кофе и чушь, то одна, то другая ладошка с подкупающей невинностью опускалась и на чёрную смоль и дерзко-красный блейзер, и на каштановые завитки и синий твид, и даже на мужественные бритые затылки и эполеты. Они избегали лишь яркого огня и шёлковой тьмы, эти вкрадчивые пальцы тех, чьё имя – Эфемерность и чья суть – порок в белых одеждах.

Подтаявший пломбир, уроненный наевшимся ребёнком на асфальт, выглядело и то лучше моих спутников.

Два часа переливаний из пустого в порожнее. Вспомнилось мне тут, как хирург Баркли учил меня классификации переговоров. «Гала-гала, - вещал наш светоч и растлитель, шевеля носом и отпивая эрлгрейного чифиря из гранёного стакана в подстаканнике, - это когда по делу разговор идёт. А бла-бла – это когда интеллект другой стороны может измеряться не только отрицательным числом, но и мнимым, и даже ирреальным…». Та моя неожиданная улыбка вспорола белую бумагу протокольности не канцелярским ножом, но кинжалом – и Йенс Залатцки на миг поперхнулся гладко причёсанными, округлыми фразами про роль инноваций в жизни социума…

Вообще, слишком много белого было сегодня. Мне нужно нечто большое, чем стакан апельсинового сока, чтобы вернуть своей жизни краски.

– Прошу прощения, Вы не спите?..
– брызжет на всеобъемлющую белизну спелой вишней: в дверях прячется Дьен Садерьер. Я украду тихо, неслышно, спрячу тебя в спелые вишни… Я молчу. Перебираю пальцами песцовый мех небес, откинув голову на спинку кресла: имеющий глаза да увидит. Садерьер, тоже слегка запятнанный, с обрывком белого бабочьего крылышка на лацкане пиджака, втекает в комнату.

– Нам нельзя здесь оставаться, - говорит он, щуря углы глаз, где вишня мешается с шоколадом в причудливый оттенок южной крови.

– Скажи своё «почему», - я беру стакан и закусываю край, глядя прямо перед собой - на конечно же квадратные часы, где семнадцать тридцать семь. Какое превосходное сочетание для любовной связи – 17:37. Значительно выигрышнее, нежели проигрышное моё. Дьен нехарактерным для него резким жестом переворачивает эти часы, расколов стеклянный циферблат о столешницу из светлого дерева на грани истерики.

– Этот хитроумный силок… - Дьен грызёт губы; я пью сладкий апельсиновый сок, но он солон.

– Я должен был предвидеть эту опасность, но я не сумел… Это фармакология, Норд. Это такое Непостижимое поле, на котором играть не по силам даже Танатосу… даже Вам, Норд.

– Вот как.

Тихий стук стакана о стол, скользящий водомеркой взгляд из-за стёкол тонированных очков. Безразличная складка тонких губ. Скука.

– Неужели Вы не ничего чувствуете? Этой атмосферы, пресыщенной афродизиаками?
– почти с восхищением вопрошает Дьен, присаживаясь на край стола.

Я пожимаю плечами. Говорю негромко:

– Тебя тоже зацепило, не так ли?
– и снимаю белое крылышко с вишнёвой ткани пиджака.

Садерьер неожиданно краснеет и зло бросает:

– Я ведь живой человек, господин директор Антинеля… в отличие от… некоторых. И у меня есть слабости.

– Слабости к сладостям, не так ли?.. Они есть не у тебя одного, Дьен Садерьер. Именно поэтому в аптечке вместо перекиси и бинта оказался весь этот рахат-лукум, этот райский рассадник, в котором нельзя, чтобы было нельзя, а всё остальное можно. Ни Моллар, ни Бонита, будь уверен, уже не помнят ни слова из инструкций по информационной безопасности – хотя, заметь, у нас в Антинеле отнюдь не придерживаются диеты…

– Вы просто слишком убедительны со своим ежевечерним стаканом обезжиренного кефира, - не удержал Дьен дерзкого выпада. Впрочем, мой скучающий взгляд быстро расставил приоритеты по местам: Садерьер примолк и, повторяя мой жест, провёл пальцами по линяющему из весеннего окраса небу. Скупо улыбнулся. Давно мне не доводилось видеть на лице командора войны этого выражения. Мы помолчали.

– Ещё апельсинового сока?
– вежливо осведомился Дьен. Я киваю; через минуту сумерки вновь недовольно шуршат вокруг яркого пятна на столе.

– Что же Вы намерены делать – теперь?
– Дьен опять занимает позицию у стола. В полумраке его фигура напоминает мне шахматного ферзя.

– Ждать наступления тьмы и появления света.

– Простите?..
– он посмотрел на меня, как Щелкунчик на кокос; левый ус у него начал подозрительно дёргаться. Я задумчиво вглядываюсь в окно:

– Все, кто прибыл со мной в кортеже, подпишут теперь любой документ, что им дадут, даже не вчитываясь. Фольговые феи и фенолфталеины – убийственный коктейль даже для таких гуру, как профессор Бонита. Другое дело, что без моей визы все эти подписи не стоят кошкина хвоста. Йенс Залатцки должен это ясно осознавать со всех пяти сторон. И сейчас как раз продумывать план искушения… - тихий, но отчётливый смешок, - самого искусителя.

– Милорд… вы смеётесь?
– замер на полуразвороте Дьен.

Мой ответ был, как всегда, безукоризненно логичен:

– Ты же улыбаешься, Садерьер.

– Это две разные разницы, - лёгкий вздох, тень улыбки как контракт о временном перемирии, прямой взгляд глаза в глаза.
– Милорд, я… я могу быть в Вас уверен? Всё-таки эти дьявольские феромоны плавят разум даже мне…

Вместо ответа я вынимаю из кармана джинсов квадратный тюбик помады с розой на крышечке, подкидываю его в ладони. Дьен смотрит долго, долго; потом говорит с совершенно не вяжущимся с его словами выражением детского восторга на смуглом лице:

– Вот этого-то я и боялся, милорд… - и быстро уходит, оставив мне полстакана апельсинового сока и тридцать куболитров сумерек.

17:57. Поздно любить.

Юла. Ликёр. Гамбит.

Девятнадцать-десять. Гвардейцы и белошвейки.

Местом лобовой атаки оказался лобби-бар – жужжащий улей, истекающий мёдом золотистого света и сладких ликёров. Меня привел туда запах вереска. Гоняя по круглому бокалу «Bushmills malt» и бездумно дымя сигариллой, я созерцаю весь этот мирок, похожий на запущенную по своей сложной орбите юлу. Никто не думает, что будет, когда закончится завод… важны лишь свист воздуха и перехлёст разноцветных полосок-жизней на боках волчка. Эти полоски похожи на пастилки, а может быть, на детские мелки. Хочется прижать пальцем веретено юлы, чтобы рассмотреть их как следует. Маленькая прихоть господина директора, да…

– Вечно натянутые струны рвутся раньше срока, - мягкий альт старинной скрипки, запах молока и мёда. В бокале отражается хитрая лисья мордочка с волосами того же непокорённого оттенка, что и мои – разве что с лёгкой золотинкой, словно от садящегося летнего солнца.
– Почему бы не раскрутить колки на грифе? Хотя бы на час, всё равно смычок дня уже не коснётся струн души…

– Нет. Ибо всегда обязательно наступает такое состояние, как «потом».

Я ставлю бокал и оборачиваюсь, добровольно ловясь в плен ониксовых зрачков – тёмных бусин на дне золотисто-зелёных лесных озёр.