Хронология
Шрифт:
– А, ну так вот, - отрываясь от мыслей, говорю я Боните. – Выезжаем сегодня в ночь, где-то так в одиннадцать вечера. До десяти определитесь и звоните Диане, она занимается бронью гостиницы и нашим размещением. Договорено?
– Ага, спасибочки. А то у меня уже пергидрид полный от этих лосей осиновых, на стенку лажу цельные сутки напролёт, - Поль блеснул широкой улыбкой и постучал ногтями по бледно-голубой кафельной облицовке стены. – Пойдёмте ко мне, я вам наши новые хиты покажу – жидкий каучук и мыло для нефти.
– Нет, Поль, не сегодня. У меня мало времени – сигареты две всего, и чашечка чая где-то между нулевиками и нейрохирургами, - я чуть качаю головой. Сегодняшняя порция сплетнелапши уже подошла к концу, как ни прискорбно это признавать, и я ухожу с лестницы, мстительно воткнув свой окурок точно в подделанную подпись – так, что он прилип к грязной бумажке. Самоделкины ушастые. Нагло пользуются тем, что обозначающее меня словосочетание, даже просто написанное на бумаге, неизбежно ввергает среднестатистического Антинельца в душевный трепет… Хорошо хоть, не додумались пока вешать мою подпись на электрощитовых вместо традиционного черепа с костями, некрофилы-креативщики, дрель им в зубы. Нет, всё-таки общение с Пэ Бонитой как-то очень странно влияет на мой лексикон и умонастроения в целом, это факт. Надо поменьше с ним контактировать. С меня и клёцконосой радости с его басенками наизнанку вот так хватает.
Я фыркаю, заворачиваюсь в палантин и спускаюсь ниже первого этажа по огрызку лестницы, никуда не ведущему. За окном с частыми переплётами, несколькими метрами выше меня, льёт с лохматых небес на жидкую землю ноябрьское отчаяние. Обезлистевшие деревья жалко ёжатся на ледяном ветру. Наружу совсем не хочется – моё путешествие сюда, сильным бейдевиндом меж грязных луж, ещё слишком живо в памяти. Я стою в тенях высоких лестничных пролётов, хмурясь и недовольно кривя рот, и тщетно пытаюсь распушить ещё не просохший мех на оторочке своего палантина. За белыми дверочками, выглядящими так, словно их открывают исключительно без помощи рук, горит ядовитый жёлто-белый свет и временами пробегают дикие Бонитины химики.
Горько и настырно пахнет куревом.
Лестницы. Пропажи. Розетка.
А ведь есть ещё лестницы, которые не кончаются тупиками на первом этаже, - вспоминаю я зыбко, глядя, как очередная порция хляби небесной крупными каплями катится вниз по стёклам, немо подсказывая мне направление. Белые дверочки распахиваются с ноги; мимо меня, рассыпая за собой искры с сигареты, словно метеорит, пролетает чьё-то тело в условно белом, затасканном халате, и уже откуда-то сверху трубно орёт «Добрый день, господин директор Антинеля!».
Видно, кто-то ему рассказал, что работники в нашем славном НИИ бывают только двух видов – шустрые и мёртвые. Может быть, даже генерал Рейнборн на обязательном вводном инструктаже рассказал. Нежно взирая единственным глазом и с доброй улыбкой поглаживая свой лежащий на столе заряженный бронебойный РСА.
Я тихонько вздыхаю и выхожу в холл, качнув створку рукой. Вахтенные у дверей на улицу тут же демонстрируют мне идеальную выправку и мужественно выдвинутые челюсти. В глазах у них не больше смысла, чем в пуговицах на мундирах, на лицах – служебное рвение, возведённое в десятую степень. Я кривлю уголки рта и прохожу мимо, даже не повернув головы. Но не к дверям на улицу, а вбок. Длинный коридор первого этажа, подозрительно загибаясь в конце, уводит в сумраки и ощущения какой-то, что ли, безжизненности. Ни одного химика там не видно и вообще темно, лишь где-то далеко, жужжа, светит одиночная чахлая лампа. Прикрыв глаза, я направляюсь туда – подкованные железом каблуки чуть постукивают по серому полу из непонятных камней, похожих на осколки надгробий. Так и мерещится стёршаяся позолота букв и дат под подошвами остроносых сапожек…
– Господин директор… - долетает сзади. Один из вахтенных стоит у стенда с надписью «Наша жизнь», держась за него рукой, и преданно таращится глазкопуговками, словно тряпичный заяц. Я чуть оборачиваюсь, приподняв брови в немом вопросе.
– Там ничего нет, в этом крыле. Лаборатории ремонтируют, они закрыты. И вообще там… это, - вахтенный теперь таращится с обалделым выражением восторженного ужаса: то ли от собственной смелости, то ли от важности своего сообщения. – Там опасно, не стоит туда ходить.
– Это вы мне говорите? – шуршу я едва слышно, щуря глаза. Деревенская румяность вахтенного выцветает буквально на глазах, словно её смывает водой. Он опускает руку и, встав невесть зачем по стойке «смирно», продолжает смотреть на меня стеклянным от усердия взглядом.
– Ступайте. Охраняйте тех, кому это нужно. Или вы всерьёз полагаете, что в Антинеле что-то может быть опасным… для меня?.. – слегка смягчаюсь я. Коридор и впрямь выглядит так, словно в нём то и дело пропадают дикие химики, румяные вахтенные и прочие полезные граждане. Вопреки закону сохранения материи как таковому.
– Так точно! – откозырял мне вахтенный, обалдел от собственной логики и деревянно ушагал на место. От его ладони, которой он держался за стенд, остался влажный след. Я подхожу ближе, разглядывая доску. Чудненько. Абсолютно пустой информационный стенд со следами наклеенных бумажек и с дырками от кнопок, озаглавленный «Наша жизнь». Так сказать, достоверный макет в масштабе 1 к 1000.
Опять вздыхаю и иду в пустую длинноту коридора, где пахнет штукатуркой, побелкой и сыростью. Стены облицованы плиткой цвета костной муки с элегическими бежевыми разводами. На одной из дверей на одном шурупе висит огрызок таблички с надписью «Лаборатория кати… …лиза». А что. Красивое имя. Следующая дверь приоткрыта ровно на такую щёлку, что в неё ничего нельзя увидеть. Очень велико искушение толкнуть её пальцем и посмотреть, что внутри. Но я понимаю, что это знание меня неизбежно разочарует, и потому прохожу мимо. Дверь со скрипом приоткрывается за спиной от сквозняка… да. Да, то, что мы думаем или воображаем, зачастую оказывается кошмарнее самой кошмарной реальности. Но у меня нет воображения, и потому-то я не пропадаю в таких коридорах, в отличие от химиков и вахтенных.
В кармане джинсов начинает нетерпеливо возиться мобильник, поставленный на беззвучный режим; я не беру. У меня есть право обменять ещё одну сигарету и чашечку чая на километр коридора и сладкое страшноватое запустение. И я очень надеюсь на то, что вконец одуревший от беспокойства за мою персону вахтенный не вызовет сюда эскорт с генералом Рейнборном во главе, чтобы какая злая розетка не откусила господину директору палец по локоть. Не смотрите на меня так, эту формулировку придумал сам генерал. После того, как розетка укусила его самого.
Вниз. Эхо. Рулетка.
В районе жужжащей лампы обнаруживается искомая дверь на чёрную лестницу – рядом с раскуроченным, выпотрошенным электрощитком в стене. Разноцветные провода, тянущиеся из щиткового нутра, полукругом лежат на сером каменном полу – технократичный венок на чьей-то безымянной могиле. Я чуть постукиваю каблуком сапожка по полу, глядя на ждущий капкан из проводов у своих ног – часть кабелей уходит в до сих пор работающий щиток, и это как такая игра в Антинельскую рулетку: фаза или ноль? Лампу за моим плечом сводит нервным тиком. Моя тень неуверенно колышется на сером граните, напоминая почему-то вывешенное для просушки бельё.
Шаг вперёд; носок сапожка бесстрашно поддевает гнездо электрических пчёл, что гневно жужжат и больно жалят, отбрасывает его с дороги. Я невольно складываю пальцы колечком и торжествующе улыбаюсь. Я всегда выигрываю в рулетку, когда ставлю на зеро…
Щелчок задвижки, протяжно-протестующий скрип створки - как проткнувшая перекрытия и этажи острая заноза. Наверняка от этого скрипа где-то наверху дикие химики оторвались от своих непонятных дел и чутко прислушались, насторожив усики-вибрисы, поводя мягкими бархатными ушами и поблёскивая глазками… Уж Поль Бонита точно услышал – и, я верю, скрестил за меня пальцы. Сзади щиток недовольно заискрил, развонялся горелой изоляцией и вырубился, оставив меня в темноте. Обиделся, наверное…