Чтение онлайн

Хрущевская и тимошенковская авантюра стоила разгрома 20 дивизий Красной Армии. Сталин мучительно переживал это поражение и сделал серьезные предупреждения Хрущеву и Тимошенко.

В своем докладе Хрущев все перевернул с ног на голову. Утверждал, что именно он возражал против наступления, а Сталин, не зная положения дел на фронте, настаивал, чтобы они проводили операцию, которая и привела к большим потерям.

Хрущев врал без зазрения совести, а для того, чтобы ему верили, ссылался на маршалов Баграмяна и Василевского, которым незадолго до начала работы съезда пытался навязать свою точку зрения о Сталине, но они отказались ее принять.

– Я отношу Сталина к разряду выдающихся полководцев, – сказал Василевский. – Он был достойным Главнокомандующим.

В таком же духе оценил деятельность Сталина и Баграмян, но это нисколько не смутило Хрущева, который утверждал, что это не его мнение о бездарности Сталина как Верховного Главнокомандующего, а мнение Василевского и Баграмяна. Маршалы сидели в зале, понурив головы. Они не боялись открытых врагов, не раз смотрели смерти в глаза, но растерялись перед хрущевской наглостью и клеветой.

Не дав потрясенным маршалам одуматься, Хрущев перешел к новым разоблачениям Сталина. Он ловко передергивал факты и пытался доказать, что все члены Президиума ЦК могли пострадать, если бы Сталин не умер в марте 1953 года. Избрание на XIX съезде молодых руководящих партийных работников он изобразил как новый коварный замысел Сталина. Хрущев давал понять, что новые выдвиженцы были лишь (чья бы корова мычала) подхалимами и карьеристами, способными лишь восхвалять Сталина. «Можно предположить, – продолжал Хрущев, – что это было намерение в будущем ликвидировать старых членов Политбюро и таким образом скрыть свои постыдные действия, которые мы теперь рассматриваем».

Хрущев старался убедить представителей партийной элиты, что теперь им ничто не угрожает, что он берет их под свою защиту. Фактически с XX съезда начал действовать «принцип ненаказуемости» партийных верхов. Отсюда, видимо, пошло их разложение.

Из его доклада следовало, что пребывание Сталина у власти привело к экономическому и научно-техническому отставанию страны: «Мы не должны забывать, что из-за многочисленных арестов партийных, советских и хозяйственных деятелей многие трудящиеся стали работать неуверенно, проявляли чрезмерную осторожность, стали бояться всех новшеств, бояться своей собственной тени, проявлять меньше инициативы в своей работе».

Это была уже откровенная клевета и на делегатов. Многие из них работали под непосредственным руководством Сталина и не ощущали той боязни и страха, о котором говорил Хрущев, а работали с полной отдачей сил. Страна в годы сталинского правления развивалась такими темпами, о которых при Хрущеве перестали даже мечтать.

Николай Константинович Байбаков, который при жизни Сталина был министром нефтяной промышленности, в мемуарах описал те потрясения, которые испытывали слушатели доклада Хрущева: «Хорошо помню и свидетельствую, что не было тогда в зале ни одного человека, которого этот доклад не потряс, не оглушил… С высокой трибуны падали в зал страшные слова о массовых репрессиях и произволе власти по вине Сталина, который был великим в умах и сердцах многих из сидящих в этом потрясенном зале».

«И все же, – замечал Байбаков, – что-то смутно настораживало – особенно какая-то неестественная, срывающаяся на крик нота, что-то личное, необъяснимая передержка… Пауза… Хрущев жадно пьет воду… Видимо пересохло в горле… Факты мельчали, утрачивая значимость и остроту. Разговор уже шел не о культе, а просто о личности Сталина в жизни и быту. Видно было, что докладчик целеустремленно снижает человеческий облик вождя, которого сам недавно восхвалял. Изображаемый Хрущевым Сталин все же никак не совмещался с тем живым образом, который мне ясно помнится… В докладе Хрущева очевидная и наглая неправда… Человек, возглавивший страну, построивший великое государство, не мог быть сознательным его губителем. Понятно, что, как всякий человек, он не мог не делать ошибок и мог принимать неправильные решения. Никто не застрахован от этого… В сарказме Хрущева сквозила нескрываемая личная ненависть к Сталину. Невольно возникала мысль: это не что иное, как месть Сталину за вынужденное многолетнее подобострастие перед ним».

По логике вещей доклад следовало обсудить, однако Хрущев боялся этого больше всего. Он знал: если делегаты поднимутся на трибуну, ему несдобровать. Не только Василевский и Баграмян уличат его во лжи, но и сотни других делегатов. Поэтому Никита Сергеевич, как говорится, сделал ход конем: он объявил XX съезд закрытым. Делегаты с тяжелым чувством от того, что они услышали, расходились в недоумении.

…Как Хрущев одурачил членов Президиума и практически без их согласия вылез с докладом на трибуну съезда, так оказались одураченными и делегаты съезда, от имени которых хрущевский доклад стал известен во всем мире. Это настоящий и откровенный подлог.

Ночь с 31 октября на первое ноября 1961 года выдалась темной, безлунной. Холодный порывистый ветер срывал последние листья с деревьев и бросал их на безлюдные тротуары и площади. Моросил дождь. В такую непогоду мало кто решался выйти из дома. Москвичи, утомившись от дневных забот и хлопот, спали. Однако Никита Сергеевич не спал. Его, как всегда, одолевали мысли о Сталине. При жизни вождя он заботился, как к нему подластиться и угодить, подхалимничал и пресмыкался, а после его смерти думал, как его унизить, чтобы отомстить за собственное угодничество и подхалимаж. Эта ночь была решающей. Накануне он вызвал к себе председателя КГБ Семичастного и между ними состоялся конфиденциальный разговор.

Семичастный был предан Хрущеву. Они вместе работали на Украине, а когда Сталин отозвал Никиту Сергеевича в Москву, он за собой привел и Семичастного.

– Есть спешная и очень тонкая работа, – сказал Никита Сергеевич и сделал длинную паузу.

Семичастный молчал. К таким заданиям ему не привыкать. Все КГБ было связано с «тонкой работой».

– В эту ночь, – сказал Хрущев, – нужно выбросить тело Сталина из Мавзолея.

Семичастный удивленно посмотрел на Никиту Сергеевича.

– Я, может быть, не так выразился, – уточнил Никита Сергеевич, – не выбросить – впрочем, – перебил он сам себя, – я бы его действительно выбросил, а вынести и перезахоронить у кремлевской стены. Место подберешь сам.

Семичастному не понравилось это поручение. Он никогда не занимался вандализмом, но ослушаться своего покровителя не смел.

– Хорошо, Никита Сергеевич, – сказал он, – задание будет выполнено.

– Это еще не все, – продолжил Хрущев, – ты проследи, чтобы ребята с мундира Сталина срезали пуговицы – они из чистого золота, и орденскую планку сняли – она платиновая. Потом принесешь это мне.

Семичастный молчал, а про себя отметил: это уже вандализм с ограблением.

– Это все нужно сделать быстро и аккуратно, – продолжил Никита Сергеевич, – с Мавзолея убрать имя Сталина и оставить только «Ленин». Когда будет все сделано, позвони мне в любое время.

…Теперь Никита Сергеевич не спал и ожидал звонка от Семичастного. Он ворочался с боку на бок в жаркой постели, подымался, подходил к окну и, раздвинув портьеры, долго всматривался в ночную тьму, прислушиваясь к шуму ветра. Стрелки часов показывали, что время перевалило за полночь. «Что они там возятся, – думал Хрущев, – пора бы все закончить».

Он отошел от окна, выпил воды и лег. Долго лежал с открытыми глазами и думал о превратностях судьбы. Совсем недавно Сталин был земным богом. Он дрожал и трепетал перед ним, а сейчас он труп, и этот труп он, Хрущев, выбросит из Мавзолея.