Чтение онлайн

Степан плыл рядом, хорошо понимая, что пока он вот так краснобайничает, ничего не произойдёт. Всё зависит от физической формы пловца. Прием, используемый самоубийцами, хорошо известен. Одно дело: топиться, когда тело полно жизни и будет инстиктивно сопротивляться до последнего, другое: блАгом станет прекращение мучений. Поэтому несчастные плывут, выматывают себя и тонут с улыбкой облегчения на устах. Было бы море из сладкого шампанского — тонули бы с особым удовольствием, Как я вкусно захлёбываюсь!

— Оставь меня в покое, наконец!

— Оставить на конец можно, но только что делать с этим? — поднимая со дна лодки шнур с шариками. Фройляйн Эдла велела заплыть ему к последнему буйку, а сама пошла за другой лодкой, чтобы вдвоем сподручней было наводить дорожки для пловцов. После соревнований, само собой, ожидается; костер, жареные сосиски, танцы, прочие радости жизни под одеялом, включая искусственное дыхание рот в рот.

— Я только представлю, что лишился возможности, мне сразу хочется превратиться в какую-нибудь унизительную форму. Например, в клизму. Обладать возможностью приятнее, чем обладать самой вещью. Ибо вещь, оказавшаяся твоей, начинает безвозвратно ветшать в руках, в то время как возможность остается всегда свежей драматургической реальностью. Я тебя первый и последний раз вижу. Ты мне неинтересна и не нужна со своей кувырколлегией. Но остановившиеся часы способны два раза в сутки показать точное время. У тебя есть та самая возможность, каковой я добиваюсь. Правильно, реви, а мне оставь удобный случай… залезть башкой в чужую задницу! — и сжав челюсти, прыгнул на балкон.

Пловчиха плачет.

— Подсолить море решили, нюни распустили? Хватит распускаться! Теперь моя очередь. Продолжаю. В средневековье один поп написал бестселлер «Искусство умирать». Книга имела бешеный успех. Ее перевели на все европейские языки… Я же не ошибся, вы утопистка и собираетесь утопиться же? Нет, нет, я не буду прыгать следом, если вы вдруг решите нырнуть так глубоко, что не хватит воздуху вынырнуть. Знаете, почему? Потому что я флибустьер в шестом поколении. Мои деды были корсарами, мой отец был корсаром, и я корсар! Знаете, чем отличается морской разбойник от сухопутного? Сухопутный грабит и убегает, а морской грабит, топит и стоит на том же месте, пьет недурственный ром и насилует недурственную дочь капитана. Он её, бедолага, как раз решил перевезти из своего испанского имения в своё мексиканское имение. Не повезло капитану! Зато повезло дочери. В её возрасте давно пора потерять невинность. В восемнадцать лет испанка уже считается старой девой, а в девятнадцать у неё не остается шансов выйти замуж. Ко всему, корсар обучит её тонкостям любви. Уверяю, ей будет очень хорошо! Самое безобразное то, что, когда собирался сюда, я забыл полотенце. Вы всё равно, гражданочка, утопитесь, не могли бы в таком случае отдать мне в пожизненное пользование своё? Давайте вернёмся и вы его торжественно вручите, как переходящее красное знамя. Оно же наверняка на пляже осталось? А то, представляете, придется ходить среди радиоактивных отдыхающих и спрашивать: «Тут одна самовышибальщица своего духа, самоукокошница оставила полотенце, случайно не знаете, где оно?» Полотенце ведь не просто тряпка. Это мандала великого гуру Падма-Самбхавы. Ей вытираться надо уметь… Тьфу! я хотел сказать — уметь вытираться полотенцем надо. Уши после мытья вытирают центром полотенца. Уши человека должны быть чище дверей рая. Руки, разумеется, вытирают о штаны, а вот если разделить полотенце крестом на четвертинки, то левую ногу вытирают правым верхним кончиком полотенца, правую ногу — левым нижним кончиком, левым верхним вытирают спину, а последней четвертинкой вытирают после помывки яйца. Женщину в быту вытирают обратной стороной мандалы, а мандалу протирают салфетками. Женщину после праздника секса, после омывания её слезами благодарности, обычно вытирают хорошо выделанными шкурами повесившихся мужиков, — накидывая ещё пару петель, дав немного отдохнуть языку, от болтовни во рту уже не помещающемся.

— Если попытаешься меня оттащить, я брошусь и ты упадешь со мной.

— Самое чистое бритьё — паяльная лампа. Но кто так бреется? Тебе не жалко себя, но нечестно ухлопать жизнелюбца, согласись с этим?

Он подступил вплотную, ощущая запах страха. Тот, кому приходилось его обонять, знает, что он пахнет поспевающим тестом.

— Всего-то возможность иметь возможность, спасибо тебе. Жизнь прошла! Но ведь и прыщи тоже, что замечательно.

Взял на руки кукольно-безвольное тело, вошел в квартиру.

— Надо же знать, когда прыгать. В прилив — бульк, в отлив — шмяк. Надо знать и как прыгать. Прыгнешь в семейных трусах, они надуются воздушными пузырями, не утопишься.

Силы покинули пловчиху, но наступил решающий момент. Затянутые на теле шнуры с поплавочками почти держали у поверхности. Воспользовавшись остановкой, массовым порядком накидывал новые петли.

— Тебе доставляет удовольствие наблюдать за моими страданиями?

— Это вы-то страдаете?! Ну почему у меня вечно происходят какие-то истории с пожилыми тётьками?! Я страдаю, наследник чистого лазуря! Целый час уже балабоню, язык скоро отвалится, вместо того чтобы сразу вжик по горлу и за борт галиона!

— Значит, я пожилая тётка?! Бесстыжие глаза! Я тебя старше всего-то лет на шесть!

Когда целуешь женщину больше трех часов, трудно не думать о физиологии. Вредительнее нет на вершине блаженства мысленно отмахиваться от ехидных мыслишек по поводу, к примеру: ослизляющей железы или, скажем, насколько любовное недомогание задерживает переваривание последнего бутерброда. Или убыстряет? Приходится щёлкать по черненьким головкам мыслишек, когда высовываются чересчур открыто.

— Что ты делаешь? Я же не могу пошевельнуть рукой!

Домотал последний метр шнура. Вид у пловчихи с шариками развеселых расцветок — украшенная новогодняя непотопляемая ёлочка.

— Значит, отказались от мысли утопиться?

Женщина небесприятная, здоровые волосы, белые зубы. Но голос от страданий аварийный. Пропела вибрациями:

— Во вся-аком случае, не при тебе-е, бурбон!

— Точно не считова — не игрова?

Она первый раз криво, но улыбнулась.

Тогда Степан перегнулся через борт лодки и начал курять певицу с головой в воду, приговаривая:

— Лучше петь в плохой опере, чем слушать её. Вот вам за Бурбона, вот вам за мою хлестаковщину, вот вам за одни сплошные сквозные темы, вот вам за подотчетный изрезанный шнур, вот вам за злостное нарушение правил поведения на водах, вот вам за аллегорию скелета, вот вам за ходишь-бродишь, мордой водишь!

Когда пользуешься возможностью столько, что не помнишь, с чего началось, голова превращается в иголочное, но гигантское ушко, через которое протягиваются чтоугодности: правила гигиены случайных встреч, рука, бегающая паучком по бедрам и откладывающая личинки наслаждений, нагромождение абстракций, урчание кишки, рутинные движения языком, оставляющий мокрый след, и живущие энтомологической жизнью слова.

— Ты..! — захлебываясь, кричала пловчиха, — Ты ке… ты кечу..!

— Да! Да! — в унисон кричал Степан. — Я отвратительный кетчуп! Умрём, а флот не опозорим!

— Тьфу..! Ты кечуанская му… мумия! Ты… тьфу… ты чего вытворяешь?!

А ничего особенного. Всего лишь хочет прокомментировать смерть как источник жизни.

Или жизнь как источник удовольствий. Рыбацкое счастье не только в том, чтобы демонстрировать соседям, бледным воображением, рыбу, но в особенности в том, когда, не демонстрируя ничего физически, раздвигаешь руки шире лестничной площадки и пытаешься доказать с горящими глазами, что сорвавшийся с крючка сом был даже метра на два больше, чем удается показать воспалёнными руками, если не на все три. Самая великолепная рыбалка, конечно, на диких притоках Енисея. Степан первое время с компанией, потом, освоившись, уходил хариусятничать глубоко в тайгу, порой забираясь до сотни километров от человеческого жилья. Сначала ехали на «Газике» до охотничьей заимки знакомого тувинца, потом Степан сплавлялся ниже, оставлял лодку в условленном месте, откуда её забирали возвращающиеся с вырубок лесорубы, и несколько дней поднимался до заимки, получая весь комплекс удовольствий, как то: выуживание серебряных рыбок из реки, запекание их у костра на прутиках, росистая ягода вместо чистки зубов, рассматривание окатанной гальки в воде, медленные разговоры вслух с самим собой, нирваническое безвременье и нешуточные мысли о том, чтобы плюнуть на всё, отрастить шерсть и бродить одиноким интеллектуалом по тайге. Йьети ведь — это люди, решившиеся на самодостаточность.

Прошел речную петлю, вытянул всего двух хариусов и, оставив ружье с рюкзаком на галечном мысу, решил заняться с виду соблазнительной заводью. Только перебрался на следующий мыс, как к его оставленным вещам из тайги вышел медведь. С отвращением обнюхав пахнущее пороховой гарью ружье, занялся рюкзаком, учуяв пищу.

— Эй ты, хомяк искусанный комарами! — крикнул с нехорошим сердцем. — Оставь в покое мои хохаряшки!

Медведь даже не повернулся, но покатил вдоль кромки воды рюкзак, пытаясь вспороть брезент когтями. В рюкзаке спички, а ночью в тайге без костра делать нечего. Швырнутая галька точно попала топтыгину в задницу как раз в тот момент, когда рюкзак оказался в воде. Медведь оставил в покое уплывающий рюкзак, обернулся к Давиду-пращеносцу и, злобно взрыкивая, зашел по брюхо в реку. Вода с саянских ледников изменила намерение зверюги добраться до камнеметателя через протоку. Хотя по прямой между ними метров десять, по дуге в обход с четверть километра.

— Не понравилось, принцаца? — спросил, чувствуя, как ноги примораживаются к гальке под пристальным взглядом хозяина тайги. — Давай лучше разойдемся по-хорошему. Конечно, «тайга — закон, медведь — прокурор», но если я доберусь до ружья, то делать неча, всажу тебе меж зенок «Жакан».

Медведя возможность получить знаменитую пулю промеж глаз не отрезвила. Более того: он впрыгнул обратно на берег и зарысил по дуге на степанов мыс.

— Ах ты, вражина!

Ситуация складывалась не в пользу Степана. Если он бросится на следующий мыс, то окажется на вершине проточной петли одновременно со зверем. Медведь перекроет основание мыса, потом прижмет к реке, а дальше как-то и думать не хочется. Достаточно вспомнить в журнале «Охота и охотничье хозяйство» документальные фотографии, медведь скальпирует и ударом лапы ломает позвоночник опытному охотнику, взявшему на рогатину не одного зверя. Выход один: переплыть на следующую косу, наплевав на переохлаждение организма со всеми вытекающими последствиями; спичек нет, еда — сырая рыба, воспаление лёгких, километры до заимки, десятки километров — до ближайшего жилья и сотня до врача. Пока просчитывал варианты, медведь появился на его мысу.