Чтение онлайн

Оставляя оспины, стеклянная шрапнель ударила по лбам стен, с диким треском лопнули прожектора подсветки, вспыхнул звездный мусор, шпиль воткнулся иглой в мясо неба. Конец душной ночи. Раздражает также совокупление ночного мотылька со страстной лампой над подьездом. Соски, почему-то, так чешутся.

Как гадок мавзолей! Обидно! Иметь такую совершенную кожу и быть холодней одиночества по той только причине, что вместо ласковых овальных каналов с плывущей рукой, по всем одиннадцати уступам километровой пирамиды одни прямые линии и углы, пугающие математической точностью. Но здесь, в граните университетского входа нашлась идеальная каннелюра. Сын многотрубного города маленький одночлен, упавший с музейных этажей, распустил сердце и вложил грешную ладонь в отвечающий канал. Четыре цилиндра гусенично изогнулись, сминая и разрывая чугунные решетки между ними. Черные шишки с трепещющих кольев с воем били в темноте в обездвиженные страхом стены, другие, пролетев по дуге, падали в мягкий асфальт с чмоком. Мрамор — кожа трупа. Главный труп Москвы — Дом правительства. Гадко! Вкусно как! Этот постамент колоритному Пушкину калориен. Вот он в руке деликатесный кусочек, каменная шоколадка, живое в косном, костяное в живом.

Палец мысли лежит в тяжёлых пластах молчания, ржавея железным ногтём своего вечного беспокойства.

«(не)О (не)ЧЕМ (не)Я (не)ДУМАЮ? (не)ЧТО (не)СО (н е)МN|`?Ѓ?!»

Одиночиться в публике, замолчавши концерт. Недослушав мелодии, поменяв на процент.

Не оглядывайся ты так вокруг удивленными глазами. Немудрено не узнать своего времени, если оставил обустроенную реальность и рванул в будущее в настроении, Краплака тёмного, (красное сгущённое почти до чёрного). Всего-то не надо было поздно ложиться. Его скользит внутри собственной кожи, опускает с головой под воду нарушенных соотношений, разогнанный маховик организма не в состоянии остановиться до утра. А когда, после нескольких часов забытья, снова выстреливает в мир, опять бросает на портрет, словно идет в последнюю атаку. Какое ещё вечное бытиё?! Тут бы с пассивным принципом природы — женщиной разобраться, да с алхимией цвета, да с жизнью, захватывающим умиранием. Разобраться и сгинуть, клеймённым бессрочным знаком молчания. Потому что, когда безумствуешь над портретом, длинные горла улиц уже давно удавлены темнотой, а когда забываешься в ощущении единственности, вялая жизнь внизу всё-равно отстаёт. Всё запаздывает. Половины звёзд на небе давно уже не существует, — квакнулись. Пока фотон влетит в глаз, сам объект успел обветшать, ему только в антикварный. Советские люди видят бэушное, они все, запоздалы, Только художник живёт внутри образа. Сутки за сутками, перескакивая через сутки, уходит в отрыв, подпрыгивая от пинков реальности по яйцам. Следует ли в таком случае удивляться тому, что трудно узнать мир, очертивший вокруг беглеца превентивный круг?

Геологический музей университета вобрал в себя гигантский глоток лунного света. Стеклянные стенды с минералами отблескивали дождевыми лужами. Рука случайно мазнула по старой груди подушечной лавы из Красного моря — со стены обрушилась картина, изображавшая Кавказские горы, и воткнулась углом рамы в середину стенда. Стекло вдребезги и тенденциозно хрустит под ногами. Осеребрянные луной буквы на пластинке: «Изверженные породы». Голова после войны с портретом в жерле вулкана. Каменная лава втекает в рот, открытый вопросом, наполняет опоку головы, остывает. Отлит головошар, форма неустойчивая, то есть катящаяся, значит мобильная и особенно созидательная. Художник, владеющий универсалиями, может всё! Писать картину жизни, ваять скульптуры высшего движения, чертить графику мандалы духа, придумывать хэппининги соединения противоположностей. Он не может только одного: ничего изменить, пока остались в цепи, падающей вверх, звенья.

Стало так неладно, что согнуло в дугу, локтем случайно разбил стекло стенда. Среди осколков — железокаменный метеорит с этикеткой «Брагин», в полированном спиле — каменные букашки. Отдышался и потёр раскаленный лоб ледяными спинками насекомых, прилетевших из других миров. С шипящим звуком снимаемых колготок упали шторы. Даже отсюда, из музея, слышно, как взорвалось рубиновая звезда на потолке зала Фуко. Затрещали, пошли кракелюрами четыре яшмовые колонны в кабинете ректора, украденные в свое время атеистами из храма Христа Спасителя. Картуш герба на университетской башне сначала свернул лепестки в тугие свитки, потом распустил их. Картуш сделался похожим на охотящуюся амебу, пульсирующую щупальцами. Гранитные косяки центрального входа сбросили с себя необъятную конфетку с римским кодом MCMLIII. Сама природа отвечала на лингам во всех его воплощениях. Только олухи царя небесного станут сомневаться в том, что пять пальцев на руке — это не пять членов в одном месте. Если кто думает, что утверждаемое — извращение, тогда пускай тот и докажет, что пальцы на каменной плоти — это ненастоящая эротика.

Последнее звено в цепи. Степан Андреевич Бумажный, художник, стоит посреди мастерской и режет пирамидкой абигелева кольца иллюзорную реальность вокруг себя. Самое интересное, режется замечательно. Вот одна брюшина расползлась — снаружи столичная суббота, час по-полудни, внутри — лунное бельмо циклопа, середина ночи «матери богов». Здесь мамочка — там будущее — дочь:,Папа! Я только что станцевала вторую часть в синем, «Перед тем, как упасть», Здесь — портрет, перед ним Мамай войной ходил, кисти в буграх краски, ребрами обглоданной рыбы, там — зеркало, отражающее если не его самого, то черного оратора, кричащего черносотенной массе черным: «Знаете, ублюдочное семя, какая самая большая степень свободы? Убей свою маму!» Футы-нуты! Камнем кольца вжик — следующая картинка, потом еще одна, и еще… С этого всё началось, если привередливо не выискивать различия между собственно поверхностью и её смысловыми галлюцинациями. Как в живописи порой, очень тонко. А шедевров без толстых историй не бывает.

Бес сознательного навязывал бессознательные иллюзии умозаключений:

«Всё живое! До такой степени всё, что найти бездушную материю практически невозможно.»

«Любовь — всеобщее условие. Художник — Бог, оживляющий каменных Галатей.»

«Шар — самое подвижное из всех тел, ибо касаться ему плоскости нечем.»

Быть не шаром не эстетично. Даже если представить бога шаром внутри себя, членящаяся беспорядочная плоть вокруг него безобразна. Приблизившееся к идеалу теловычитания — яйцо, но оно не совершенно, шар с флюсом далеко не шар. Неприятно быть еще чем-то кроме шара. Единственное спасение — оказаться внутри яйца и гладить поверхность символического смысла, успокаивая себя и обманывая. Перцепция — та же беспорядочная плоть вокруг. Но не думаешь об этом, когда члены ладони ласкают скорлупу яйца. Диабазовая скорлупа — счастье. Распущенное сердце не бьется, пальцы на темно-серо-пепельном — пальцы мужчины в первый раз на девичьей груди.

Мрамор — скорлупно трупен. Но всё живое! Мрамор станет прахом, прах — глиной, температура, давление и время превратят глину в порфирит, а значит в любовь. Глина поступка каолинового высоким обжигом окаменеет малиново. Когда-нибудь флюс яйца лопнет, внутреннее выйдет наружу и опять же окажется внутри идеально-шарообразно-богова. Шар в шаре, шар в боге, бог в шаре, бог в боге не имеет названия.

Тем не менее. Что движет мирозданием? Любовь и Вражда. Очевидное не нуждается в доказательстве. Первые буквы тайного имени бога — найдены! «Л» и «В». Аллилуйя!

Во вселенной существует на одно больше, чем считается, состояний вещества: твердое, жидкое, газообразное, плазма, базисная причина всего — искусство вакуума. Добейся рукоположения в жрецы его!

Человек — единичное членение вселенной, а значит сама вселенная. Возрадуемся! После этого станем Троном славы, совершенным числом — Тетрактсисом, великим Гермафродитом, Философским манекеном, мессинским камнем, где живёт минеральная душа, хранящая таинства жизни, Пирамидой субстанций, Ртом, являющимся точкой. Закрой рот — миры разомкнутся, открой — сливаются. Самый важный принцип по отношению к любви и вражде внешних и внутренних миров. Разрежь слово «РОТ» на две неравные части и поставь букву «Р» на свое место: «ЛиВР». Разрежь и «Еву», обняв мыслью. Не саму мать сущего, отрежь только первую букву. «Я» — последняя буква в алфавите, ей заканчивать. Вот тайное имя бога вместе с инверсией — ЛИВРЕЯ. Истинное обличие самого большого прислуживающего ещё большему. Последнее превращение: перевернуть наоборот лицевым краем, согласно тайной доктрине философской инквизиции.

Я ЕРВИЛ.

Свершилось! Имя бога названо! Беспорядочная алеманнская плоть раскрылась, выпуская шар бога размером с футбольный мяч. Миру — мир. И миру — шар! Ja, er так will!

От пинка шар полетел над университетской эспланадой, перелетел реку и обрушился в гранит набережной. Мегаполис не почувствовал удара, потому, что одновременно забухали, вот совпадение! все городские куранты. Шароголов отскочил, описал дугу, богошар отскочил, описал дугу, головобог отскочил, описал дугу и…

,В, и, Л, перевернуть поконечно. ЕР, украевается. Я- ЛИВЕР. Он- бог с мечом из цветов. А вот из чего тело бога сделано- фарш даже для бога.

…и ухаясь раздробностью нолей на городские еденицы, умножаясь сразу велико.

Потом Степан в настроении, Фиолетовой марганцевой, оказался в городе, пытаясь надеть смирительную рубашку своей взбесившейся природе. После содрогания на станции «Лубянка», сплошь покрытой мраморной кожей (будто покойник к груди прижал), бросок наверх стал выныриванием за глотком воздуха. Наконец под ладонью теплый гранит. Художник нашел его на Кузнецком мосту. Но кожа, увы, не отвечала на прикосновение. Гранитная рама круглосуточной приемной Федеральной службы безопасности состояла только из прямых углов. Было бы удивительно, если бы среди них нашлась хотя бы одна каннелюра. Но после морга и этого достаточно. Однажды он пошалил в своей прошлой жизни. Среди вокзального карнавала, стиснутый очередями, поддавшись импульсу, медленно расстегнул, у прижатой к нему женщины, пуговицу и запустил ладонь под рубашку. Ладонь улеглась на грудь без лифчика и оцепенели они с ничего невыражающими лицами, чувствуя себя в среднем роде, пока очереди несли их к стойке. Никто не увидел, они ничего не сказали друг другу, и разошлись, будто выбрались из затяжного сна. Каменная кожа без каннелюр — та же безымянная женщина.

«Ты не участковый, ты кайфоломка советская! Отвяжись лучше по хорошему, пока я не превратил тебя в стаю испуганных воробьёв. Или в картофельный салат.»

Рецепт картофельного салата. Записывайте. Во рту участкового оливковое масло, в левой руке картофелина, в правой луковица, солонка обнимается коленями, перец на кончике ноже. Художник сбрасывает мента с башни МГУ, ингредиенты равномерно смешиваются. Есть мастихином.,

Вдоль Тверской чёрной буквой мелькнула птица. Птицы — мысли бога. Пошёл за пролетающей чернотой внесознательным побуждением. Преследование закончилось озарением, что каркающую букву давно уже обогнал, а всё идёт, и идёт нерасчитанный меж строк книги города.