Художник Её Высочества
Шрифт:
— И ты можешь показать бога?
С ума сойти! Может!
Хорошо, в таком случае покажите ему бога. Только настоящего, чтоб делал чудеса, ходил по облакам, парил своей ночнушкой, чтоб саданул молнией, а он бы завтра проснулся, исщипал бы себя и явившись, убедился, что квартира в подтверждение благополучно выгорела.
Вот так! Рандеву теперь имеет безбожник с вышним предприятием нашего сфероустройства. Пока они шли, Абигель не молчала, а рассказывала о божестве чуть не молитвенно. Степан слушал и семенил, отстав на полшага, для того, чтобы подружка не видела, как он поминутно вытирал вспотевшие ладони о ляжки.
Вырисовывался заумный, но красочный божественный образ. Если б такой образ имел вид ламии, расчесывающей рыбьим хвостом спутанные, после охоты на заблудившихся охотников, волосы, он бы точно, раньше срока, заехал гипнотизерше промеж глаз вопреки своим правилам. Но в таком образе…
Не обращая внимания на конвульсии художника, передается дословно.
Рост у божества — высота его духа. С огнем его связывает священная нить спряжённая высшими иерархами. Одновременно нить — символ уз почитающих его. Его дух — стихия в центре всех вещей и по совместительству, раскаленный дух сияющего источника. Абигель много говорила по поводу боговой горячности. Сразу запутавшись, Степан с досадой констатировал приблизительность своего представления о божественных формах. Образ — орудие труда художника. Способ рассмотреть как поверхность действительности, так и возможность нырнуть глубже, в неопределенность допустимого, но толку от этого способа рассмотрения даже не внутреннего содержания, а хотя бы внешнего обличия, оказалось мало. Так вот, божественная жара — это богова жажда власти. Бог строит объекты внутри солнечной ауры, окружающей тело в славе. Округлые выражения типа: «его тело — дом силы» также ясности не вносили. У Тарзана тело тоже дом силы. Ни о чём не говорило белое озеро жизни, по берегам которого лежат золотые луки и стрелы. В его теле два отверстия. Куда ведет первое, не сообразил, зато вразумился, что воздух в оном зачем-то раздвигается на ширину колеса повозки. Второе отверстие ведет в пещеру. Дальше по матрёшечному; в животе божества — пещера с первичными водами, в первичных водах живет огнедышащий дракон, в желудке дракона — яйцо мира. На берегу первичных вод, сидит праведный рыцарь в гневе, косится на дракона и, если правильно понял замороченный Степан, хочет пырнуть дракона копьем, являющемся мировой осью, связывающей воедино уровни мироздания. Восклицания типа: «Его тело окружено узором неописуемой красоты», пропускал мимо ушей. Раз неописуемо, значит неописуемо, нечего голову ломать. Малоинформативны были и боговы возможности, которыми он связывал земного и небесного оленей за хвосты. Зачем их связывать, спрашивается, если ты не садиствующий натуровед? Ко всему, богова спина — раскаленный щит, сам бог — бог хвалы и порицания, сосуд превращений, господин невидимого и всё! и осточертело возиться с ингредиентами, не складывающимися в съедобное.
Замотал головой, прошептал:
— Если она менонитка, я сегодня же запишусь в менониты, тресну ей промеж глаз, а завтра выпишусь.
— Что? — обернулась Абигель, оборвав рассказ на полуслове.
— Говорю, — хмуро отозвался. — Хорошо быть учителем. Не надо уроки учить. Я, когда диплом защищал, думал: наконец последний экзамен в жизни. А сейчас думаю: как я ошибался.
— Да-да, — согласилась менонитка. — И бог смотрит на тебя, как ты с очередным экзаменом справишься. Тем более, что экзамены он сам и придумывает.
Не пойти ли свечку поставить? Так на всякий пожарный случай. Действительно, в голове каша. Его атеизм образованного человека поколеблен. Не поколеблен… но как бы выразиться..? Красота человеческого тела в античной скульптуре уже вовсе не красота человеческого тела, а данность, возможная не вследствие некого достойного уровня эволюционной спирали, а подачка от трансцендентного существа с нимбом. И не так. Какие тут сомнения у прагматика с дипломом. Как бы это самому себе сказать, чтоб не так в затылке чесалось? «Дед! Помоги сформулировать?»
Сибирский дед крякнул, видимо и его смутила неоднозначность рассматриваемого посыла, но, как всегда высказался конкретно: «Сколько ни тряси, последняя капля всё равно в трусы».
В любом случае, черту подводить и точки расставлять по своим местам следует в квартире на Бережковской.
Пока Абигель крутила ключом в замке, Степан пытался последний раз ухмыльнуться, мол, знаем мы ваши штучки: слоны — не символы облаков, а просто слоны и какают больше кого-либо. Но не был художник ни уверен, ни спокоен. И когда они вошли в прихожую, и когда вдруг из зала раздалось гневное «фуф!», у Степана сердце оборвавшись, упало в ботинок. Через небольшой промежуток времени, пока он боролся с собой, презирая себя за проявленную слабость, из зала снова раздался яростный свистящий выдох, закончившийся булькающим хрипом. Будто рыцарь в гневе, дождавшись момента, всё-таки воткнул копье в дракона. Дракон теперь вертелся на кончике мировой оси, хрипел и мучился.
— Ч-что это?
— Он!
Снова дохнул дракон.
— Ну всё! — психанул. — Охает дядя на тётьку глядя!
Если увидишь непонятное, не беги, а бей сразу яростно это по сусалам, гнобя страх, потом только разбирайся с кем поцапался. Отодвинул плечом девушку, протянул руку, готовый отбросить штору и сразу кинуться в зал. Сжал челюсти так, что заныли зубы.
— Уйдём, он сердится. Я боюсь.
— Бог связал нас своей силой, что унизительно! — рванув штору, скакнул вперед, кулаки у груди, ноги полусогнуты, глазенки в щелочку, выискивая врага.
В дальнем углу комнаты на гладильной доске, на треугольной пяточке, стоял утюг. Внутри него заклокотало и из дырок вылетел пар. Дракон выдохнул.
— Тьфу! — сплюнул, отжимая ребром ладони мокрые от пота брови. — Называется: здравствуй, здравствуй, дед мордастый!
У обманщицы — рот скобкой вниз, глаза пустые. Степан долго-долго вглядывался в лицо человека из страны, в которой никто не живёт.
Спину грело. Обернулся, сделал шаг к гладильной доске и отпрянул. Металлическая пластина утюга дышала волнами сухого жара. С печалью отметил: действительно всё здесь на месте; и регулятор мощности, белая шайбочка с метками — белое озеро жизни, с лежащими по берегам золотыми луками и стрелами, и пупырышка лампочки — раскаленный уголёк, вложенный в рот пророку иерархами, прочее, как рассказывалось.
Протиснулся мимо Абигели и, стараясь не бежать, чуть позже тем не менее понёсся по комнатам. Заглянул в ванную, туалет, кладовку, пал на колени в спальне, пошарил глазами под кроватью, пощупал за портьерами, подпрыгнул вверх, пытаясь обнаружить некое играющееся существо на верхней плоскости шкафа. Всё это делалось по одной причине: утюг был горячее магмы, его металлическая пластина от нестерпимого жара покрылась сизой окалиной… вот только вилка на проводе от утюга покойно валялась на полу под гладильной доской.
Сидел на скамейке у дома, где проживало жутковатое божество. Давил виски кулаками, блуждая глазами по почтовым ящикам напротив. На одной этикетке прочитал — «Копелян». Из щели торчит край письма.
На соседней скамейке бабушка пытала внука:
— Сикать хочешь?
— Не-а.
— Смотри, в штаны нассышь, по попе получишь. Может какать хочешь?
— Не-а. Морозенного хосю.
— Нельзя. Мама не велела. У тебя гланды.
Они ушли, держась за руки.
Степан посидел-посидел, повздыхал-повздыхал.
— Ну что ты мнёшся, Пьеро с кругами под глазами? Труднее всего своровать яму, а письмо-то!
Подскочил, выдернул. Обратный адрес: Крым, Алушта, так далее. Юрий Штонда (для Копеляна). Со злостью от того, что первый раз в жизни сподобился на такое дрянцо, разорвал конверт.
Прочитал следующее:
Здравствуй Абушка.
Жареная курица, которую я ел, превратилась в жабу и, прыгнув мне на лицо, вцепилась намертво. Как только я понял, что должен буду носить её и кормить своим мясом до самой смерти, — проснулся. Проснулся, поужасался сну, а кругом..! Попробую описать. В окне наблюдаются три соблазнительные сущности; море ежеминутно меняющееся, ветка с персиками и банка меда на столе (муравьишки, отсюда вижу, окружили медовый подтек на боку банки). Могу заверить: всё самого наивысочайшего качества (не имею в виду муравьев, потому что один вчера заполз мне в ухо, когда я раздремался (пришлось срочно нырнуть на глубину)). Море тёпленькое, прибой бесконечно рукоплещет бережку. С дерева каждый час, отслеживая созревание, срываю и поедаю персик, а хождение на местный рынок, как оказалось, мероприятие, увлекательнее создания всей таблицы Менделеева из одного лишь углерода двенадцатого. Никогда бы не подумал, что торговаться так интересно. Великий человек я на малые дела!
Приехав, решил устроиться дикарем. Пошел сразу к морю. Центральный городской пляж мне, естественно, не понравился — иголку негде воткнуть, обязательно в кого-нибудь попадешь. Пошел по берегу, и когда почувствовал острую необходимость искупаться, благоговейно упал в море. Валялся на гальке, поднял голову — над головой горка с домом и домиком для отдыхающих. Делюсь с соседом, показываю пальцем, что замечательно наверно жить в такой близости от моря? А он мне отвечает: «Мне тоже нравится. Поливаю помидоры, за грядкой обрыв, дельфины у мола, и будто дельфинов поливаю». Он, без дураков, и оказался хозяином сего райского места. Через мгновенье я вселился в домик с окнами-иллюминаторами.
Приезжай ко мне? В столице так нездорово жить. В Москве ежегодно поступает в продажу два миллиона градусников. Если поступает, значит старых, надо полагать, в наличии уже нет. И о каком здоровье можно говорить, даже думая только об этих трёх тоннах ртути из разбитых градусников, попадающих в землю каждый год? Приезжай? Тут тебе и оперённые мысли прибудут, и море, что звук, окруженный мелизмами, и серебряные песчинки, взблескивающие в лазури вод, и будет, что вспомнить (как ласковые волны чесали пятки, а мы им говорили: «Кыш!»).
Здесь буковки побледнели, и Степан, воровато оглянувшись на подъезд, дочитал.
Закончились чернила и я с удовольствием сходил в город за новым стерженьком. Заодно зашел на рынок, наторговался всласть (я доказал дедушке, что если он не продаст персики немедленно за полцены, он обратно их не довезет), ко всему получил дыней по ягодице. История такая. Подошел к очереди и, заглядевшись на гипертрофированный арбуз, наступил женщине на ногу. Хохлячка, сморщилась, высказалась: «Чоловиче, а не пишлы б вы у самый кинец?!» Я ответил, что в конце очереди уже кто-то стоит. За что получил дыней в сетке по попе. Повреждения несерьезные, мы познакомились, проводил её до дому. По дороге съели перезревшие персики за полцены. Где-то я уже и отдохнул. Пришел из города (Алочка с Юрой угостили меня пловом с мидиями). Невзначай поразмышлял о мюонах (частицах, не имеющих отношения к проблеме внутриядерных сил) и окончательно утвердился в твердости (мозги на юге такие мягкие!), что дискретность — всего-навсего перекачка материи на самом элементарном уровне. Ах, какой был плов!