Чтение онлайн

Морис Вламинк показывает свои полотна Вернеру Ланге. Ля Турийер, 1942 г. Снимок Вернера Ланге (Частная коллекция).

Вскоре я получил новое приглашение. Вламинк никогда не писал и не отвечал на письма только для того, чтобы «поболтать». В Ля Турийер приходило много писем, не меньше чем к какому-нибудь министру. Берта взвалила переписку на свои плечи. По мере выполнения этой обязанности она приобрела такое мастерство, так ловко копировала стиль и характерные речевые обороты мужа, что было невозможно понять, кто пишет — она или сам Вламинк. Она научилась даже подделывать его подпись. В совершенстве!

И на этот раз я не избежал традиционной пирушки. Я предусмотрительно приехал натощак. Сначала мы ели куропаток, как было принято у Вламинков. Гору куропаток! Видя мое удивление, он взорвался от смеха: «У меня нет ружья и, тем не менее, нет недостатка в дичи! А вот жаркое из говядины на исходе! Всю последнюю неделю жена не переставала мне твердить: „Морис, мяса больше нет, Морис, мяса больше нет“. Это просто сводило ее с ума. В доме нет мяса, хотя в хлеву полно живности. Было бы глупо не воспользоваться этим. Я нашел мальчишку с соседней фермы. Мы выбрали хорошую скотину, ради которой стоило пойти в случае необходимости в тюрьму. Я велел мальчишке все как следует приготовить для ночи: острый топор, хорошо наточенные ножи, чисто вымытый стол. А также свечи, много свечей. Электрический свет мог бы привлечь внимание соседа или прохожего. Все прошло хорошо, мы работали в поте лица, перепачканные кровью, когда дверь внезапно открылась — и я услышал крик Эдвиги, потрясенной всей этой кровью. Бедняжка искала меня повсюду и не находила, она не знала, что мы тайком закололи корову!»

Вся Франция получала продукты по карточкам, а Вламинк питался лучше, чем до войны.

Он очень любил рассказывать истории из обычной жизни и делал это так хорошо, что они становились необыкновенными. Морис имел дар истинного артиста. Однажды, в солнечный день, мы решили обойти его владения. Должно быть, он делал это не слишком часто, ибо как иначе объяснить его удивление от навеса, возведенного за его домом. Он его никогда не видел. Это была идея Эдвиги, которая предпочитала спать под навесом из-за жары. Морис нашел идею настолько глупой, что обозвал дочь дурой. Более того, он погрузился в размышления и решил, что Эдвига, должно быть, не совсем здорова. Меня он попросил принять ее в Париже, немного развлечь, сводить куда-нибудь. Она любила танцевать.

Морис Вламинк и Вернер Ланге в Ля Турийер, 1942 г. Снимок Эдвиги Вламинк (Частная коллекция).

Слишком юная, чтобы брать на себя такую ответственность, Эдвига занималась делами Ля Турийер день и ночь с замечательным самоотречением. Морис сказал мне, что послать ее на недельку в Париж было бы своего рода вознаграждением.

Несколькими днями позже я ее увидел в моем бюро с маленьким чемоданом в руке. К моим дневным обязанностям, таким образом, прибавились обязанности эскорта — вечерние или, скорее, ночные: такими длинными оказались вечера.

Мастерские художественного литья Рюдье [53] находились в Малакофф, в предместье Парижа. Замечательное предприятие, единственное в своем роде, оно пользовалось мировой известностью, но после войны должно было закрыться в связи с кончиной Эжена Рюдье.

Эжен Рюдье, литейщик (Частная коллекция).

Подпись «Алексис Рюдье, литейщик, Париж» внизу бронзовой статуи была залогом безупречного качества, самого лучшего и совершенного исполнения. Это Рюдье отлил произведения Родена, Бурделя, Майоля.

Большие ворота открывались в узкий, но глубокий двор. На входе находилось скромное бюро, где работал секретарь, в глубине двора располагались мастерские. Двор был настоящим музеем. Произведения из бронзы ждали там, когда их заберут владельцы. Дождь и солнце завершали работу, придавая налет патины. Войдя, я увидел Мыслителя Родена, немного дальше — Жителей Кале [54] , еще дальше — Тень [55] и, наконец, — Три грации Майоля. Это было восхитительно!

Перед тем как войти в мастерскую, надо было пройти через просторный зал, где Рюдье складывал гипсовые слепки и формы. Там было много произведений Родена, Майоля, обнаженные фигуры Деспьё. На стене в глубине — большой слепок Дианы с оленем Бенвенуто Челлини, отлитый оригинал которой находится в Лувре. Оригинал был отлит во Франции для украшения арки во дворце Фонтенбло. Позже Генрих II подарил его Диане де Пуатье для ее замка Анет.

Литейная мастерская Рюдье, 1942 г. На стене — статуя Бенвенуто Челлини «Диана, лежащая с оленем», отлитая для Геринга в 1941 г. Снимок Вернера Ланге (Частная коллекция).

Будучи рад видеть меня (мы уже стали друзьями), Рюдье объяснил, что эта Диана была первой отливкой, заказанной немцами. Специальной команде маршала Геринга было поручено украсить его охотничий замок в Каринхалле. Хорошо, что он остался доволен этой копией, подумал я. Он мог бы легко конфисковать оригинал в Лувре! Геринг поручил сделать себе и копию другой Дианы замка Анет: Дианы Жана Гужона. Считая себя большим знатоком, каким он, конечно же, не был, он приказал, чтобы собак убрали. Это разрушило чудесную композицию Гужона.

Незадолго до высадки десанта в Нормандии Геринг заказал также копию Победы Самотраки. Так как немцы вот-вот должны были оставить Париж, работа над копией не была доведена до конца, незавершенный шедевр был переправлен в Германию, чтобы быть там законченным. Я узнал об этом гораздо позже.

В большой мастерской Рюдье слепки были расставлены по полкам вдоль стен. Середина комнаты оставалась, таким образом, относительно свободной. Сюда рабочие приносили отлитую и полированную бронзу для последнего штриха, для патины. Помимо совершенства литья предприятие было обязано своей репутацией неслыханному качеству патины. Благодаря объяснениям моего друга Рюдье я знал все о том, как получают нужный цвет, имитируют тень, мазок кисти, делают шлифовку, наводят глянец.

У Рюдье был необыкновенный маленький египетский кот из бронзы, совершенный близнец такого же кота из Лувра. Если бы их поменяли, никто бы этого не заметил. Его бледно-зеленая матовая патина была уникальна, неподражаема. Рюдье объяснил мне, что держал кота в течение нескольких месяцев в молоке. И он говорил правду! Бронзу он потом восстанавливал, чтобы остались лишь световые блики.

Результат оказался просто божественным. Его опыт литья и наведения патины был такой, что он знал тонкости, не известные больше никому.

Получив однажды приказ Абеца отлить копию конной статуи Карла Великого [56] из музея Карнавале для министерской канцелярии Берлина, Рюдье открыл, что этот маленький шедевр несомненно раньше был позолочен. Статуя была повреждена до такой степени, что не осталось и следа золота. Рюдье отказался от покрытия копии золотом, что рисковало оказаться китчем, но сделал ее полностью идентичной оригиналу, каким он был в 1940 году.

Это было необыкновенно! Он нашел средство придать новому произведению патину и блеклость древности.