Чтение онлайн

Маратье рассказал мне о том, чего я не знал: Аполлинер сидел в тюрьме за кражу картины из Лувра, хотя на самом деле не был виноват. Еще я узнал о том, что он хотел покончить с собой, когда Мари Лорансен оставила его ради другого.

Жорж Маратье, Вернер Ланге и Жаклин Аполлинер после войны (Частная коллекция).

Я узнал все это в 1938 году. В 1940 году многое изменилось до такой степени, что Маратье был готов закрыть галерею. Жорж не принадлежал к тем галеристам — типичным, должен сказать, — мир которых ограничивается картинами, которые они продают, и деньгами, которые они получают или не получают. Жорж интересовался литературой, танцем, музыкой, комедией. Он основал «Издательство Горы», выпускающее театральные пьесы, сотрудничал с «Русскими балетами» Сергея Дягилева. Полиглот, он проводил на радио Чикаго конференцию о культурной жизни Франции.

Именно в его галерее я познакомился однажды с Вильгельмом Уде, немецким коллекционером и любителем искусства, обосновавшимся во Франции с начала века, владельцем маленькой галереи.

Его называли «первооткрывателем» Дуанье Руссо, и он действительно им был. Любитель «наивной» живописи, он особенно интересовался группой художников, названной «художники воскресенья», среди которых были Бошан [69] , Вивьен [70] и Серафина [71] , домохозяйка Уде в Сан лис. Он называл их «художниками священного сердца». Благодаря ему их работы сегодня занимают важное место в великих музеях. Выставка «Аполлинер и его друзья-художники» напоминала о том времени, когда эти художники объединились вокруг Гертруды Стайн. Поскольку я не был с ней знаком, Уде настоял, чтобы Маратье представил нас друг другу.

Двумя днями позже мы нанесли визит Гертруде Стайн. Поскольку я мало о ней знал, Маратье рассказал по дороге: американка, она была наследницей венского банкира-еврея. Менее богатая, чем ее отец, она, тем не менее, сказал мне Маратье, имела «огромные финансовые возможности». Гертруда и ее младший брат Лео покинули Америку из-за любви к французской живописи, особенно Гогена и Сезанна. Богатые и экстравагантные, они остановились в Париже, потому что во Флоренции любитель Сезанна порекомендовал им маленькую французскую галерею на улице Лафитт, где, по его словам, они найдут самого лучшего Сезанна. Это была, совершенно очевидно, галерея Воллара.

По словам Маратье, немного завидовавшего, наверное, своим коллегам, Воллар и Стайны не могли не слышать друг о друге. Во-первых, потому что, как и они, Воллар приехал издалека, с острова Реюньон. Во-вторых, потому что, как и они, он был взбалмошным, эксцентричным, экстравагантным. Будучи уже очень известным торговцем, он имел сотни полотен Гогена, Сезанна, Ренуара, Пикассо, Брака, Дерена, Вламинка, но не продавал их, даже не выставлял.

Во время первого визита Стайнов Воллар продержал их несколько часов, не показав им ни одной картины. И только в конце вечера, видя их совершенно измотанными, он принес с первого этажа небольшой пейзаж Сезанна, который Стайны купили, не раздумывая, почти не глядя. По крайней мере, так рассказал мне Маратье. Красивые истории правдивы или становятся правдивыми со временем. Как бы то ни было, Воллар и Стайны стали большими друзьями, и Воллар заработал много денег благодаря богатой Гертруде.

Мы почти приехали на улицу Кристин, где Гертруда Стайн проживала в 1938 году, когда Маратье сказал мне, что вошедшим в историю адресом навсегда останется ее дом на улице Флерюс, поначалу почти пустой, поскольку его стены были предназначены для будущих коллекций. Одной из первых картин, которую там повесили, была Обнаженная девушка с корзиной цветов. Саго, мелкий торговец, который ее продал, сказал, что молодой художник только что прибыл из Испании. Речь шла о Пикассо, который быстро стал своим человеком на улице Флерюс. Всем сегодня известен его Портрет Гертруды Стайн [72] , но мало кто знает, что богатая американка перебралась на несколько месяцев на Монмартр, чтобы позировать в Бато-Лавуар. После девяноста сеансов позирования работа не была завершена! Картина не давалась Пикассо. Он полностью стер голову Гертруды и нарисовал ее по памяти. Не слишком похоже на правду, но я любил эти истории о шедеврах. Правдивые или нет, какая разница? Когда я был студентом, я обожал историю о Микеланджело, рисующем фрески в Сикстинской капелле под крики папы Юлия II, бывшего вне себя от гнева. Легенда гласила, что Микеланджело создал этот шедевр, когда он не был даже «настоящим» художником!

Портрет Гертруды Стайн работы Пабло Пикассо.

Чем больше Маратье мне говорил о Гертруде Стайн, тем больше мне не терпелось познакомиться с ней, увидеть картины из ее коллекции. Именно на улице Флерюс, сказал мне Маратье, Гертруда Стайн стала великой писательницей. Я прочитал ее «Три жизни» и «Становление американцев» гораздо позже, это действительно две очень хорошие книги.

Нам открыла дверь на улице Кристин старая дама. Это была верная секретарша и друг Гертруды Стайн, Алиса Токлас, миниатюрная женщина. Маратье и Алиса явно были знакомы, они принялись болтать, как если бы продолжали беседу, начатую накануне. Они говорили о кухне: о хороших рецептах, хороших блюдах, хороших винах — обо всем том, о чем я, обычный немец, совершенно ничего не знал. Лицо Алисы Токлас, с ее орлиным носом, было странным. Но еще более странным показался мне голос, скрипучий, даже ржавый, и ее жуткий англо-французский акцент. Разговор продолжался для меня целую вечность, но ничего нельзя было поделать. Только после того как они закончили свою беседу, нас проводили в салон, где находилась Гертруда Стайн.

Гертруда Стайн и Алиса Токлас перед войной (Частная коллекция).

Даже сегодня я очень хорошо помню свое впечатление. Гертруда была очень импозантной, но я не сказал бы, что она выглядела слишком полной. Скорее, она была величественной. Сейчас я спрашиваю себя, не создавала ли это впечатление, в том числе, ее манера одеваться. У нее были очень широкие плечи и голова в ореоле короны седых волос, подстриженных, как у римских императоров, что придавало ей вид исторического монумента.

Картины были повсюду. Много работ кубистов: Хуана Гриса, Пикассо. Большой портрет Гертруды работы Пабло Пикассо доминировал в комнате. Копии этой картины имеются во многих коллекциях, но у Гертруды Стайн я увидел оригинал, который находится сейчас в музее «Метрополитен» в Нью-Йорке. Узнав немного позже его историю, я сказал себе, что она стала походить на свой портрет через тридцать лет после его создания. В этом было нечто магическое.

Представляясь, я произнес свою фамилию на французский манер. Ланге по-французски звучало как Л’Анж.

— А, голубой ангел, — сказала Гертруда, улыбаясь. — Марлен...

Разговор мог бы быть нелегким, я был все-таки представителем нацистской Германии, «Германии Гитлера», как тогда говорили, но благодаря этому легкому намеку на Марлен Дитрих беседа оживилась, стала дружеской. Мы были среди знатоков и любителей живописи. Остальное не принималось в расчет.

Пока мы говорили, Алиса накрыла небольшой стол скатертью, вышитой ею самой и украшенной забавным девизом Гертруды Стайн: «Роза есть роза есть роза есть роза». Этот девиз присутствовал, кстати, и на ее бумаге для писем. Была подана выпечка, тоже изготовленная белыми ручками Алисы.

Мы, естественно, говорили о Германии. Сначала немного, потом лишь о ней. Гертруда задавала мне тысячу вопросов. Не спрашивая меня, между прочим, был ли я сам нацистом.

Я им не был, но я был немцем, жил и работал в Германии. Новый режим не нравился ей, она его не понимала. Она не касалась «еврейского вопроса», но желала знать все о политике нацистов в области искусства. Гертруда хотела, чтобы я объяснил ей концепцию «дегенеративного искусства». Я попытался это сделать как можно лучше, но сомневаюсь, что мне это удалось. Когда мы собрались уходить, она настойчиво попросила меня зайти к ней перед возвращением в Берлин. Времена были смутные, стоял сентябрь 1938 года, только что было подписано Мюнхенское соглашение.

Когда я вернулся к ней, я нашел ее задумчивой, обеспокоенной политической ситуацией. Она сказала, что не верит в то, что соглашение, подписанное в Мюнхене, защитит Францию от войны. «Ситуация изменится на противоположную», — сказала она, я это помню очень хорошо.

Эмблема Гертруды Стайн с ее девизом: «Роза есть роза...» и с инициалами «Г.С.» (Гертруда Стайн) и « А.Т.» (Алиса Токлас), сделанная из серебряной бумаги. Подарок Гертруды Стайн Вернеру Ланге (Частная коллекция).