Чтение онлайн

Большие здания с правой стороны двора служили для литейного производства. Рюдье делал все отливки в песке, а не в воске, как большинство его коллег. Именно эта техника, чрезвычайно трудная для освоения, придавала поразительное изящество его творениям. У меня была возможность убедиться в этом, поскольку, к моему огромному счастью, я присутствовал при отливке Врат ада Родена [57] . В 1880 году литейная мастерская Рюдье полностью выполнила первый заказ этого шедевра, предназначенного украсить вход в Музей декоративных искусств. Роден настолько доверял Рюдье, что, сделав изложницу, даже не бывал у своего литейщика. Он считал, что Рюдье гораздо более компетентен, чем он сам, и поэтому не следил за его работой. Кстати, впоследствии Рюдье стал постоянным литейщиком музея Родена [58] .

У Родена были причуды, свойственные только ему. Например, он настаивал, чтобы отливка во всех отношениях была идентична гипсовому слепку, даже если слепок имел изъяны. Рюдье рассказал мне, что глиняная скульптура Евы [59] держалась вертикально благодаря прочной железной арматуре. Когда отливали скульптуру, заметили, что из правой ноги вылез железный прут. Роден, неизвестно почему, отказался переделывать отливку. И сегодня еще можно видеть торчащий из бронзы прут.

— А, у него были свои идеи!

Одно из любимых выражений Рюдье, который не был красноречив.

Он любил рассказывать истории. Историю Человека со сломанным носом [60] , например. Работа в глине была закончена, когда голова упала и нос был поврежден, ударившись о край табурета. Роден не хотел больше трогать скульптуру. «Из-за предрассудков», — сказал мне Рюдье. Когда работу выставили, и критики, и любители были уверены, что это портрет Микеланджело.

Все обжигатели гипса были итальянцами. По мнению Рюдье, итальянцы отличались особенной ловкостью в этом тонком и деликатном деле. Рюдье работал не только с бронзой, ему прекрасно удавались и отливки из свинца, более хрупкого и трудного в работе материала. Майоль часто заказывал Рюдье свинцовые отливки. Он считал, что они хорошо сочетаются с округлыми формами его женских скульптур, а время, к тому же, превосходно подправляет цвет. Рюдье приобрел такое мастерство в этой области, что получил до войны огромный заказ для Версаля. Все фигуры в версальском парке, так же, как и украшения крыш, были из свинца. Время подточило этот красивый, но хрупкий материал, надо было все переделывать, укреплять. Труднее всего, по словам Рюдье, было вынести эти громадины из парка. Все статуи Версаля прошли через его литейную мастерскую.

Рюдье был человеком очень приятным, дружелюбным, и его мастерская являлась магическим местом для каждого, кто восприимчив к красоте, к искусству.

Я оказался у Рюдье, потому что он получил весьма значительный заказ немецкого правительства — в то время такое случалось не часто. Речь шла обо всех работах Арно Брекера в бронзе, которые предназначались для его большой выставки в галерее «Оранжери», или, скорее, большой ретроспективы его произведений. (Выставка состоялась в 1942 году.) Альберт Шпеер [61] , близкий друг Брекера, добился, что Рюдье получил нужное количество металла, поскольку работы главного скульптора Рейха часто имели внушительные размеры.

Эжен Рюдье перед скульптурой Арно Брекера, отлитой в его мастерской. Снимок Вернера Ланге (Частная коллекция).

Маленький дом рядом с мастерской, наполненный превосходными произведениями искусства и окруженный розами, был местом встречи важных клиентов, а также служил для их проживания, если они желали остаться на несколько дней. Во время Оккупации Рюдье жил в нем со своей женой, ибо они не могли больше совершать привычные поездки туда и обратно между Парижем и Вези-нет, где у них был очень красивый дом. Поскольку бензин продавался в ограниченном количестве, они ездили туда лишь в воскресенье. Я это знаю, потому что они меня часто приглашали их сопровождать — к моему большому удовольствию.

Эжен Рюдье и Вернер Ланге перед произведением Арно Брекера (Частная коллекция).

Богатый дом Рюдье в Везинет окаймлял красивый парк с прудом. Замечательное место!

Дом был заполнен шедеврами. Скульптуры были повсюду, даже в парке, под большими деревьями. Со стороны улицы перед домом возвышалась Тень Родена [62] , скульптура два метра высотой, предназначенная украшать могилу Рюдье. Это зловещее напоминание о смерти меня немного удивило, ведь Рюдье был полон сил. В большом парке можно было увидеть Три грации Майоля, работы Бурделя и Родена; свинцовый трехметровый Фавн Дарде [63] улыбался дьявольской улыбкой среди деревьев.

За парком была маленькая вилла, старинная собственность жены Рюдье, где семья поселила серьезно заболевшего Антуана Бурделя (там он и умер). После его кончины семья Рюдье продала виллу Люси Валор [64] в год ее брака с Морисом Утрилло.

Мы с Рюдье были хорошими друзьями, но, разумеется, не могли быть постоянно вместе. Я был удивлен, когда однажды встретил его рядом с моим бюро на Елисейских Полях. Обычно он предупреждал о приезде через своего секретаря или приходил без приглашения в полдень, чтобы выпить аперитив у своего друга Франси, который держал бар на углу авеню Монтень и улицы Байяр. (Его «Американский бар» потом был заменен бутиком «Диор».)

В ответ на мой вопрошающий взгляд Рюдье начал с того, что его племянник Жорж, которого я не знал, устроил в Монруж маленькую промышленную литейную мастерскую, специализировавшуюся на запасных частях для железной дороги. От Жоржа долго не было вестей. Оказалось, что его арестовала и увезла на улицу Соссэ [65] немецкая полиция. Мне ничего не оставалось, кроме как направиться по указанному адресу. Дорогу туда я хорошо узнал после истории с Диной Верни, моделью Майоля, о чем расскажу позже. Довольно приветливые, должен сказать, офицеры немецкой полиции объяснили мне, что Жорж Рюдье замешан в спекуляциях металлом. Никакой политики, следовательно. Уф-ф! Я боялся, что он участник Сопротивления или что-то в этом роде. Поскольку мои худшие предположения не подтвердились, у меня появился шанс вытащить его оттуда. Тем не менее я долго вел переговоры, прежде чем смог убедить полицейских, что не надо делать из мухи слона. Мне пришлось трудно, потому что металл являлся во время войны стратегически важным материалом, и, следовательно, обвинение было достаточно серьезным. Естественно, я не преминул заметить, что дядя арестованного — литейщик Арно Брекера и, таким образом, «большой друг Германии». В конце концов они согласились отпустить арестованного, но с условием, что он закроет мастерскую и магазин — в противном случае он мог снова заняться спекуляцией. Чтобы не создавать для Жоржа проблему, я предложил в ответ отдать предприятие под непосредственное руководство его дяди, человека надежного и «большого друга Рейха». Мое предложение было принято, и я покинул здание полиции с молодым Рюдье, бледным, но довольным.

Не имея автомобиля, ни личного, ни служебного, я ходил за покупками пешком или ездил в метро. За исключением тех случаев, когда ко мне приезжал Рюдье, что бывало довольно часто. Как Вламинк, он любил большие мощные автомобили. Три американских машины стояли в старинных конюшнях его дома в Везинет. Разумеется, он не мог ими пользоваться — достать столько бензина в то время было невозможно. Вынужденный искать другие транспортные средства, он запрягал красивую лошадь по кличке Рипп в маленький английский автомобиль. Его видели разъезжающим по улицам Парижа: он управлял двухместной машиной, которую тащила лошадь. Такое передвижение было весьма забавным, но слишком медленным. В результате он купил старый «Ситройен» с возможностью ездить на газе. Французам было запрещено использовать бензин, но поскольку его всегда можно было найти на черном рынке, а Рюдье не был стеснен в средствах, бак «Ситройена» никогда не пустовал. Бутылка с газом, хорошо заметная позади машины, служила только для того, чтобы избежать полицейского контроля. На случай, если бы он был остановлен, чего так и не случилось, Рюдье соорудил маленький кран, который перекрывал поступление бензина и переводил машину на газ.

Майоль во время своего пребывания в Париже в 1943 году (об этом я расскажу дальше) тоже не раз пользовался машиной Рюдье.

Мадам Утрилло заходила в мое бюро так часто, что я даже стал себя спрашивать, не питает ли она слабость ко мне. Мне было лишь тридцать лет, тогда как ей... Она упрекала меня за то, что я не навещаю их, ее и Утрилло, когда бываю у Рюдье в Везинет, хотя часто туда езжу.

Однажды в воскресенье я все же преодолел несколько метров, которые разделяли земли Рюдье и Утрилло, и увидел на входной двери обезоруживающую надпись: «Добрая Люси». Она встретила меня со всей любезностью, но заперла за собой дверь, выходя. Значит, подумал я, правда то, что про нее говорят: Морис Утрилло был буквально заперт у себя дома, постоянно находясь под бдительным наблюдением жены. Люси с гордостью продемонстрировала мне свой сад, в котором все деревья были подстрижены, давая место ухоженной лужайке, окруженной аркадой камней.