Чтение онлайн

Изложив мнения Неймана и разобрав их, я должен сказать, что в причислении его к теории монголизма не все согласны. Именно, Семёнов называет его одним из новейших авторов, которые «возвращаются мало по малу к прежнему мнению о тожестве Гуннов и Хунну, не возобновляя конечно уже оставленной гипотезы о соплеменности Хуннов с Монголами» (Риттер, Землеведение Азии, т. I, СПБ., 1850; стр. 631). В опровержение этому можно привести слова самого Неймана на стр. 31 его сочинения, в которых он решительно высказался за монголизм Хунну и Гуннов. Впрочем из того, что Семёнов ссылается там же в подтверждение своих слов на «Asiatische Studien» (специально на стр. 132, где Нейман только мимоходом высказал мнение о тожестве Гуннов и Хунну), можно думать, что уважаемый учёный считал это сочинение главным или единственным, касающимся вопроса о Хунну, тогда как другое, более важное в данном случае, исследование «Die V"olker des s"udlichen Russlands» осталось ему неизвестным.

С Нейманом теория монголизма сказала как бы своё последнее слово. После него уже не было более учёных сторонников этой теории, которые выражали бы самостоятельные взгляды и приводили бы особые доводы. Он поставил в тесную связь известия о Хунну и Гуннах; он уклонился от произвольных сопоставлений слов, что являлось отличительной чертой предшествовавших ему защитников теории монголизма, равно как и других теорий; он же обратил внимание на отношения кочевых народов Средней Азии к Восточной Европе. Наиболее крупным недостатком его является не вполне верная группировка народов по их происхождению и предпочтение классификации на основании сходства физического перед классификацией по языкам.

Однако теория монголизма Хун–ну и Гуннов вовсе не исчезла с упомянутыми учёными. Правда, после Неймана, т.е. с 1847 г. мы не можем назвать ни одного учёного, разделявшего воззрения этой теории во всей её полноте, до 1883 г., когда известный английский исследователь, автор History of the Mongols X. Хоуopc (H. Howorth) на шестом международном съезде ориенталистов в Лейдене сообщил свои взгляды на этот вопрос. Его доклад был напечатан в изданной в 1885 г. четвёртой части трудов съезда (Actes du sixi`eme congr`es international des Orientalistes, tenu en 1883 `a Leide. 1885, Leide) под заглавием «Some notes on the Huns». В этой статье он возобновил теорию монголизма, понимая её в том виде, как понимал Нейман.

Хоуорс считает вопрос о происхождении Гуннов одним из самых важных и трудных в древней этнографии Азии, а результаты исследований признаёт очень незначительными. Трудность окончательного решения зависит, по его мнению, от многих причин: бедности материала для филологических изысканий, неизвестности физического типа и т.д. Задача исследователя заключается в решении вопроса — были ли Гунны турецкого, монгольского, финского происхождения или они состояли из различных элементов. У армянских писателей Гунны упоминаются как жители областей к северу от Кавказа ещё до II–го в. до P.X. Однако, отожествлению гунских имён с именами кавказских Аваров, из которого следует по мнению Хоуорса признание того, что Гунны и Авары были лезгинского племени, противоречат история, предание и физический тип. Наш исследователь указывает на то, что нельзя опираться только на лингвистические данные, так как эти данные изменчивы (он приводит в пример племя Хезаре в Афганистане, которое, хотя и говорит на персидском языке, однако принадлежит несомненно к монгольскому племени). Он находит, что лучше всего руководиться историческими фактами («установлением исторической преемственности», как выражается он), дополняя их лингвистическими и другими данными. Справедливо указав на отсутствие этнографической классификации у Дегиня, Хоуорс считает отожествление Хунну с Ту–гю, сделанное Клапротом, смелым на том основании, что Китайцы не делали никакого различия в этнографическом отношении между своими кочевыми соседями и, когда нападения этих соседей на их страну возобновились, они назвали нападавших потомками Хунну. Хоуорс высказывает убеждение в том, что Хунну были Монголы. Этот вывод делает он из следующих соображений. 1) Хунну занимали страну Монголов. Что Турки занимали южную часть этой страны в VI–м веке, не доказывает того, что они занимали её раньше. Монголы же, насколько мы знаем, были исконными обитателями этой страны. 2) Чингиз–хан, в разговоре с даосским монахом Чань–Чунем, называет шань–юя Хунну «нашим» шань–юем. Хоуорс принимает и сделанное Шмидтом отожествление слов Шань–юй с Чино и Сугу–Бокда с Тенгри–Куту. В подтверждение своему мнению он приводит также и сходство некоторых обычаев (употребление известного рода знамени и особого рода костюмов при свадьбах). Жуань–жуань, ближайшие преемники Хунну в северо–восточной Азии, происходили, по словам Ма–дуан–линя от Хунну; это весьма вероятно, прибавляет Хоуорс, так как «они были действительно в тесной связи между собою». Если мы обратим внимание на ожесточённую вражду Жуань–жуань с Ту–гю, то можно опять таки думать, что первые были Монголы, так как выдающуюся роль в Средней Азии могли играть только или Турки, или Монголы. Шмидт, основываясь на лингвистических данных, тоже пришёл к тому мнению, что Жуань–жуань — Монголы. В своих выводах Хоуорс идёт ещё дальше признания монголизма этих двух народов и думает, что Хунну были предками собственно Монголов, а Жуань–жуань были предками Ойратов. Он даже сближает слово ойрат со словом авар, так как «ат» есть окончание множественного числа, а ойр — уар, т.е. авар; в этом он видит даже подтверждение гипотезы Дегиня, что Жуань–жуань и Авары один и тот же народ. Признавая тожество Хунну и Гуннов, Хоуорс однако указывает на то, что в Средней Азии часто династия была одного происхождения, а масса народа — другого (напр. Золотая Орда, где династия была монгольская, а масса народа — турки). Затем, Хоуорс переходит к монгольскому происхождению династии Гуннов. Главное основание для этого отожествления по мнению Хоуорса, — сходство гунских обычаев с монгольскими (напр. одежда Аттилы сходна с одеждой монгольских князей; Гунны, как и Монголы, ели только мясо особым образом убитых животных и т.д.). Признавая тот факт, что среди Гуннов были и Германцы, и Славяне, он, однако, считает главным составом народной массы — Турков и Финно–угров. Затем, Хоуорс останавливается на имени «Белые Гунны», которое как бы подразумевает другое, именно «Чёрные Гунны», подобно тому, как были Чёрные и Белые Угры, Кара (чёрные) и Ак (белые) Хазары, «Белые» Хазары, Угры и Гунны были вероятно Турки, а «Черные» Хазары, Угры и Гунны — Угры. Впрочем Хоуорс отказывается от окончательного решения вопроса; решить его нельзя — можно лишь выставлять гипотезы.

Из вышеприведенного содержания статьи Хоуорса можно, как нам кажется, заметить, что он дал очень мало новых материалов по вопросу о монголизме Хунну и Гуннов сравнительно с тем, что было уже сообщено сторонниками этой теории до пего. Приёмы этого исследователя тоже не особенно отличаются от приёмов других сторонников монголизма, несмотря на то, что историческая этнография прогрессировала даже со времён Неймана. В некоторых же вопросах Хоуорс, как увидим ниже, высказывает такие голословные суждения, от которых Нейман вероятно воздержался бы. Передавая известия о Гуннах у Армян, Хоуорс ошибся в определении времени их пребывания в областях к северу от Кавказа. Сен–Мартен, указавший на эти известные у армянских писателей (см. ниже главу IV), сообщил лишь то, что Гунны известны Армянам во второй половине III–го века по P.X. Хоуорс же полагал, что упоминание о них относится ко II–му веку до P.X. Разница во времени получается, как видно, значительная. Клапрот, на которого так нападает Хоуорс, вовсе не думал, как увидим ниже, что Гунны и Авары были Лезгины — он прямо даже отрицал это. Признавая незначительность одних лингвистических данных в нашем вопросе, нельзя однако согласиться с примером, приведённым Хоуорсом — племя Хезаре является несомненно исключением, и этнографическая классификация возможна в настоящее время главным образом по данным лингвистическим. В признании Хунну Монголами Хоуорс, по нашему мнению, опирается на недостаточные основания. Если мы не можем сказать, что Турки занимали Монголию до VI века по P.X., то мы также не можем сказать, что Монголы — исконные обитатели этой страны; мимоходом же сказанные слова Чингиз–хана могут ещё менее служить доказательством. Относительно доводов Шмидта, которым Хоуорс придаёт такое значение, равно как и относительно отожествления народов по сходству обычаев, мы уже говорили выше и поэтому не считаем нужным вторично опровергать их. Признавать Жуань–жуань Монголами только потому, что они вели ожесточённую войну с Ту–гю, мы не считаем возможным на том основании, что ожесточённая борьба может происходить и между народами одного происхождения (вспомним хотя бы борьбу между турецкими народами Ту–гю и Уйгурами в начале VII века). В опровержение того мнения, что только Турки и Монголы играли выдающуюся роль в истории Средней Азии, мы укажем на народ, игравший нисколько не меньшую роль, чем Жуань–жуань, именно на Сянь–би и который тем не менее считается ни турецкого, ни монгольского, а либо тунгузского, либо корейского происхождения. Что касается до вопроса о Гуннах, то тут Хоуорс вполне сходится с взглядами Тьерри.

К гипотезе о Чёрных Гуннах, возникших в представлении Хоуорса по аналогии с Чёрными Уграми и Хазарами, за отсутствием исторических известий, нельзя относиться с доверием.

В заключение всего вышеизложенного мы должны сказать, что возобновление теории монголизма не было вызвано открытием нового материала, а личными убеждениями одного учёного. В небольшом докладе на съезде, в общих чертах, он изложил то, что по большей части было известно и до него.

Подводя итоги всей монгольской теории, нужно сказать, что её никоим образом нельзя считать сданной в архив. Это доказывает не только появление вышеприведённой статьи Хоуорса, но сравнительная распространённость её среди не специалистов. Её влияние бывает заметно и в строго научных трудах [30] , и в популярно научной литературе [31] , и в простых учебниках. Эта теория, первая в хронологическом порядке, в вопросах о происхождении Хунну и Гуннов по большей части строго придерживалась этнографической классификации, а в вопросах о взаимных отношениях этих двух народов считалась с историческими фактами. Если она правильно и основательно принимала Хунну и Гуннов за один и тот же народ, то в отожествлении их с Монголами во первых считала вескими доказательствами такие, которые на самом деле не выдерживают критики, и во вторых имела вообще неправильное понятие о расположении племён и народов Средней Азии в их исторической последовательности. Тем не менее нужно сказать, что для того, чтобы признать её действительной, нужны новые доказательства, новые материалы, а большинство исследователей в настоящее время не может быть причислено к сторонникам теории монголизма.

Следующая по времени за теорией монголизма была теория, отличавшая Хунну от Гуннов и считавшая первых Турками, а вторых Финнами. Особенно строго проводил её известный полиглотт Клапрот, неоднократно писавший по этому вопросу и доказывавший несомненный, как он думал, финнизм Гуннов и турчизм Хунну. Этот учёный справедливо считается главным представителем теории. Более того, он, собственно говоря, создал её, он же развил и распространил её в науке. Если теория монголизма образовалась постепенно, слагалась из мнений различных учёных и нуждалась в окончательном обобщении, то теория финнизма Гуннов и турчизма Хунну сложилась сразу; она обязана своим явлением одному учёному. Таким образом, если она должна была быть цельнее первой, то в ней однако более допустимы недосмотры. Трудность создания усложнялась ещё тем, что предлагавшему её нужно было не только доказывать верность своего взгляда, но и отрицать другие, предшествовавшие доводы. Из всего этого видно, что взявший на себя такой труд должен был являться настоящим реформатором в изучаемом нами вопросе, и таким действительно нужно назвать Клапрота.

Однако, признавая всё значение этого учёного, мы должны сказать, что ещё до него высказался по поводу происхождения Хунну, уже придерживаясь мнения о турчизме этого народа, известный французский монгололог Абель Ремюза в своём сочинении «Recherches sur les langues tartares» (Paris, 1820). В этом исследовании, как уже видно из самого заглавия, не историческом, он однако коснулся некоторых исторических вопросов. К ним принадлежит и вопрос о происхождении Хунну. О Гуннах он почти ничего не говорил. Поэтому мы и можем считать его первым, высказавшимся по поводу новой теории, отвергающей старую, но только относительно одной её части, именно происхождения Хунну. Вышеназванное сочинение касается татарских языков, т.е. имеет цели филологические. К этим языкам наш автор причисляет: манчжурский, монгольский, восточно–турецкий и тибетский. Кроме небольшого предисловия, введения и небольшого же заключения, сочинение это делится на семь глав. Первая говорит об этих народах вообще. Вторая касается несториянско–татарского алфавита. Третья — древнего письма Татар. Четвёртая — орфографии и грамматики Манчжуров. Пятая — монгольского языка и его диалектов. Шестая — восточно–турецкого или уйгурского языка. Наконец, седьмая — тибетского. Интересующего нас вопроса Ремюза коснулся в первой, пятой и шестой главах. Сообразно с этим начнём и мы обозрение его мнений и доказательств.

Говоря о различных именах татарских народов, этот учёный должен был сказать и о происхождении имени Хунну. Он вообще придерживался того взгляда, что почти все варианты имени этих кочевников, приводимые в китайских летописях, тенденциозные переделки с оскорбительным значением. Так «Хунь–ё (Hun–yo) может значить проданные рабы; Гуй–фан (Koue"i–fang) — дьявольские, Хянь–юнь (Hian–yun) канальи, Хунну (Hiong–nou) — дурные рабы, Ту–гю (Thou–kiouei) — наглые собаки и т.д. Это — воспоминания о ненависти и презрении, который китайцы всегда имели к Татарам вследствие их невежества, а также разбоев и набегов, которые они постоянно совершали на земли империи» (стр. 8–9). Однако он думает, что Китайцы не произвольно выдумывали эти выражения, а обращали внимание на имена, которые Татары сами себе давали. Он склонен видеть в них татарские имена, только транскрибированные по китайски, с изменениями, свойственными китайскому языку. Он думал, что китайцы старались, чтобы соединение знаков, передовавших [так в тексте] эти имена, имело бы сатирический или презрительный смысл. При этом Ремюза указал на слово Ту–гю, которое, будучи верной передачей слова турок на китайском языке, вместе с тем имеет ругательный смысл (стр. 9). Подтверждение этому он видит ещё в том, что у китайских авторов иногда имя одного и того же народа изменяется по эпохам, но эти изменения никогда не бывают очень значительны, и без всякого труда можно заметить их общее происхождение. Так один и тот же народ носит то имя Хунь–ё, то Хянь–юнь, то Хунну (стр. 10).

Очень трудно, по его мнению, найти настоящее имя народа, имея только китайскую транскрипцию. Причиной этого бывает часто незнание языка народа. Этот случай мы имеем и в отношении Хунну. Тут Ремюза высказал своё мнение о тожестве Хунну и Гуннов и указал на Дегиня, как на главного представителя этого отожествления. «Однако нужно сказать по правде», замечает он, «что Дегинь недостаточно доказал это тожество, которое, хотя и предлагает в свою пользу некоторую вероятность, но представляет и довольно большие затруднения» (стр. 11 и Введение, стр. XLVI). В совершенную противоположность Нейману, Ремюза придерживался того взгляда, что «историки и географы китайские, говоря о татарском народе, всегда стараются указать группу, к которой он принадлежит, относится ли это напр, к Хунну, т.е. Туркам или к Дун–ху, т.е. к Восточным варварам» (стр. 23). Итак, хотя в вопросе о происхождении имени этих кочевников Ремюза и придерживался мнений, не отличавшихся от мнений некоторых из предшествовавших ему писателей [32] , но он развил их и даже привёл в систему, распространив эти изменения не только на данный случай, но и на другие. Многие сторонники монгольской теории, напр. Нейман и Иоакинф, придерживались этого же мнения относительно измененпя имени, и вообще нужно сказать, что оно может считаться наиболее распространённым в исследованиях, касающихся нашего вопроса.

Говоря о Монголах, Ремюза в следующих словах охарактеризовал отношение их к Хунну и позднейшим кочевым государствам: «Монголы наверно часто входили, по крайней мере в качестве вассалов или подданных, в состав тех страшных союзов, которые образовывались к северу от Китая и угрожали целой Азии, под именами Хой–хэ (Hoe"i–ke), Ту–гю (Thou–kioue"i), Жуань–жуань (Jouan–jouan), a в еще более древнее время Хунну (Hiong–nou), Хянь–юнь (Hian–yun) и др.» (стр. 242). Отыскивая древнейшие известия о Монголах, он даже высказал предположение, что Хунну, разделившись на северных и южных, следовали «естественному разделению двух народов, говоривших на разных языках, но до тех пор соединённых», т.е. что Хунну разделились на два, составлявших их элемента — на Турков и Монголов [33] (стр. 243). В этом предположении, кажется нам, можно слышать отголосок сообщений Абуль–Гази и мнения Дегиня. Однако, трудно определить, каких Хунну он считал отделившимися Турками и каких — Монголами. Если судить по порядку, в котором он упомянул о них, то можно думать, что северные Хунну были, по его мнению, Турки, а южные Хунну — Монголы. Впрочем, он высказался мимоходом, так что его воззрению, как и мнению Дегиня по этому поводу, нельзя придавать большого значения.