Чтение онлайн

Я ответил, что рад за нее, но мы, в общем-то уже пришли. Она окинула взглядом окутанные зеленоватой дымкой буйные заросли интернатского парка. Там вовсю хозяйничала весна, набрасывая легкую изумрудную вуаль на посвежевшие после зимнего сна деревья. Бурую прошлогоднюю листву, плотным ковром устилавшую землю, пронзала юная травяная поросль, и в ней солнечными пятнами золотились куртинки первоцвета. От старых ворот, где мы остановились, тянулась вглубь центральная аллея, в конце которой высился наш «дом с привидениями». Картина была просто сказочная. Лайла долго смотрела на дом, потом удивленно спросила:

— Что это? Что это за архитектурный франкенштейн! Да это же какой-то древний монстр! Ты что в самом деле здесь живешь? Ты меня не разыгрываешь? Он вообще обитаем?

— Да, более чем. А еще здесь водятся привидения!

Сказал, и прикусил в досаде язык. Думал напугать, но сообразил, что кого-кого, а Лайлу это только пуще раззадорит. Так и вышло! Она восхищенно завизжала и воскликнула, что я должен непременно ее познакомить с парочкой! Поэтому пришлось сказать, что они не любят посторонних и вообще сейчас в отпуске. Лайла засмеялась и, похлопав меня по плечу, снисходительно заметила:

— Хьюстон, так и скажи, что не хочешь меня в гости вести. Я не обижусь. Я ведь знаю какой ты у нас сам по себе. Недотрога и стесняшка! Кстати, Хьюстон! — воскликнула она вдруг, преувеличенно изобразив удивление: распахнула большие голубые глаза и часто заморгала ими, прикрыв ладошкой рот. — Да ты ведь ни разу, за всю дорогу, не покраснел! Да что с тобой такое?

Конечно, я тут же залился краской, и Лайла так же демонстративно облегченно перевела дух. Она, в общем, была славной девчонкой. И неужели прям так заметно, что я не хотел гостей.

— Ты в самом деле не обижайся, ладно, — сказал я. — Может, действительно, в другой раз…

— Ну, конечно! Тем более, я знаю теперь, где ты прячешься! Да и потом, в самом деле поздновато будет, еще не успею на вечернюю проверку. У нас этим так строго, что просто противно. Без сладкого, конечно, не оставят, но целый час нотации нудеть будут, да еще в другой раз не отпросишься.

Она вздохнула с сожалением. Особой любовью к дисциплине Лайла не отличалась. И в лицее все норовила улизнуть в город, погулять подольше и подальше от бдительных воспитателей. Даже в художке занятия пропускала. Доходила со мной до школы, говорила: пока, и убегала с каким-нибудь очередным знакомым мальчишкой.

— А у тебя здесь, — продолжила она и глаза у нее засверкали, как у ребенка при виде кондитерской или в предвкушении веселого приключения, — я так и чую, пятью минутами не обойдешься! Так что, не переживай, так легко от меня не отделаешься.

Я проводил ее до остановки и посадил в автобус. И пока автобус не тронулся, она все махала мне из окна рукой и строила забавные рожицы, так что я не мог сдержать улыбки.

Мы шли по улице и о чем-то разговаривали, когда Птица вдруг сбилась, замолчала и сильно побледнела.

— Тебе, что плохо? — испугался я. Она посмотрела на меня словно была где-то далеко-далеко, и пыталась разглядеть меня из этого своего далека. Потом сказала, еле шевеля губами:

— Нет, все нормально. Просто голова закружилась.

Да какое там нормально, на ней лица не было. Я огляделся, пытаясь найти скамейку, чтобы ее посадить, и тут понял, что случилось. По другой стороне улицы, по тротуару шел Хьюстон с какой-то незнакомой девчонкой, белокурой и довольно симпатичной. Они прошли мимо, так и не заметив нас. Морда у Хьюстона была немного растерянная, но он согласно кивал головой, а девчонка, что-то без умолку увлеченно тараторила, то и дело теребя этого придурка за рукав. По всему было видно, что они не первый день знакомы. Наш-то дурачок не такой уж оказывается простачок. Надо же в рифму получилось. Скоро от тоски совсем как Йойо начну песенки сочинять. Мы еще немного прошли, когда впереди какая-то лавочка замаячила. Посадил я на нее Птицу, посмотрел на ее лицо и говорю:

— Знаешь, что, уходи. Прямо сейчас уходи. Иди к нему, ты ведь этого хочешь. Да не бойся, не буду я вам мешать, живите спокойно.

Она посидела немного молча, потом глаза на меня подняла. Так посмотрела, что до конца жизни я этот взгляд не забуду, до самой глубины души достал и говорит:

— Нет, Марк, никуда я от тебя не уйду, и не надейся. Так слабость минутная, пройдет сейчас. Весна, наверное, витаминов не хватает, вот и кружится голова. А хочешь, я в твой класс попрошусь. Разрешат ведь?

Сел я тогда рядом, обнял ее и говорю:

— Как же мы с тобой жить-то будем, Птичка.

Она вздохнула тихо-тихо, незаметно совсем и отвечает:

— Мы с тобой Марк хорошо будем жить, очень хорошо, очень долго и счастливо. Это я тебе обещаю.

И словно оттаяла, опять повеселела немного и давай мечтать, планы строить, как раньше мы с ней мечтали, пока этот в нашу жизнь не влез. Только она все хотела, чтобы я учиться дальше стал, у тебя, говорит, руки золотые и голова светлая. Но здесь уж я уперся. Надоела мне эта учеба. Нет, учиться у нас Птица будет, я работать пойду, даже знаю куда. Вот так сидели мы, мечтали. Потом не выдержал я, взял и спросил напрямую:

— Птица, да ты меня хоть немного-то…

— Да, — говорит, — очень-очень…

И обняла крепко так, по-настоящему. А я подумал, может и в самом деле ей в наш класс перейти, если попросить хорошенько, разрешат, наверное.

При первых аккордах медляка, я подошел к их компании и, протянув Птице руку, произнес, молясь лишь об одном в тот момент, чтобы голос мне не изменил:

— Разрешите пригласить вас…

— Ну ты, урод, — Синклер аж задохнулся от возмущения при такой беспримерной и публичной наглости. — Вали отсюда, пока цел.

Лицо его вмиг стало злым, он сжал кулаки и сделал шаг вперед. Все остальные напряженно молчали, впившись в нас любопытными взглядами.

— Син, не надо, — остановила его Птица, слегка коснувшись локтя. — Я потанцую, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она взяла меня за руку, и мы влились в толпу медленно кружащих парочек. Я постарался увести ее подальше, чтобы Синклер не мог нас видеть и осторожно обхватил ладонями талию. Она обвила своими тонкими руками мою шею, и мы замерли на какое-то время, обнявшись. Я мог бы простоять так вечность, но Птица слегка отстранилась, и мы стали плавно двигаться в такт музыки. Эта мелодия до сих пор иногда звучит во мне, заставляя сердце сжиматься. Когда мы с Птицей ушли, и нас не стало видно, Син сильно занервничал. Не знаю, чего он боялся. Что я вдруг уговорю ее в последний момент? Напрасно. Он не знал, но я уже пытался сделать это раньше. Птица не стала меня слушать, сказав очень тихо, но твердо: «Не надо больше об этом, Хьюстон, пожалуйста…» Он даже хотел пригласить на танец Елку, чтобы не выпускать нас из вида, но ее внезапно пригласил Тедди, буквально на секунду опередив Сина. Он бы нашел еще кого-нибудь, но его остановил Йойо, сказав: «Будь человеком, дай попрощаться…» И Син послушал.

Мне было так грустно, как не было никогда в жизни. Зарывшись лицом в ее мягкие волосы, я старался запомнить их запах, как легко рассыпались они на пряди, когда я прикасался к ним. Птица молчала, и лишь иногда мою щеку обжигало ее легкое дыхание.

— Птица, давно хотел тебе сказать… — я едва смог пробиться сквозь сжавший горло спазм. Но она отрицательно покачала головой, и прошептала, касаясь своими мягкими, теплыми губами моего виска:

— Хьюстон, ты любишь лето?

— Нет. Я ненавижу его.