Чтение онлайн

– Ваш батальон? Вчера еще он был в Смотине, но куда он отправился

дальше, мы не знаем.

Кадет спросил их, в каком направлении находится Смотан, и решил пойти

туда, чтобы таким образом скорее всего узнать, где им искать свою часть.

Солдаты стали появляться теперь и на полях. Видно было, как телефонисты

протягивают провода, перебегая с длинными шестами от дерева к дереву, и

Швейк, вспоминая Ходынского, жалостливо сказал: – Он мог бы тоже лакомиться курятинкой, а вместо того бедняга должен

бегать, словно собирает гусениц.

Вскоре их обогнал скакавший во весь карьер конный ординарец; он держался

того же направления, что и они, и потому Швейк крикнул ему вдогонку: – Эй, товарищ, поклонись от нас 91 му полку и скажи, что мы уже близко!

Ординарец придержал коня.

– Я в самом деле еду в 91 й, – отозвался он. – Он стоит в деревне Врбяны

и пойдет оттуда в Пионтек. Отсюда это будет с час ходьбы; вы можете идти

прямо туда и дожидаться там.

Вот каким образом случилось, что кадет Биглер в шесть часов вечера, вытянувшись во фронт, докладывал капитану Сагнеру о своем прибытии в

батальон, приготовив на случай, если бы капитан стал разносить его, соответствующие объяснения. Но капитан Сагнер, которому поручик Лукаш

уже передал, полкуры из принесенных Швейком трех штук и рассказал всю

историю их скитании, только снисходительно похлопал Биглера по плечу.

– Хорошо, очень хорошо вы это провели, кадет! Мы получили из штаба

бригады такие сумбурные приказания, что всякий нормальный человек сошел

бы с ума.

Когда Швейк снова появился среди своих товарищей, вольноопределяющийся

Марек встретил его восклицанием:

– Могилы разверзаются, мертвые восстают из них, и близится день

страшного суда! Швейк, бродяга, неужели ты опять с нами?

– Надеюсь, что у тебя не туман перед глазами, который мешает тебе видеть

меня, – ответил растроганный Швейк. – Постой, я тебя угощу курятинкой, потому что мы заблудились, так как у кадета была неправильная карта.

Курица то немного жестковата.

А когда явился Балоун и с такой мольбой и жадностью взглянул на Марека, обгладывавшего косточку, что даже слюни потекли, Швейк, снова открыл

вещевой мешок и развернул портянки.

– На, дружище, поешь, я тебе тоже припас кусочек, курочки, – сказал он.

– Я день и ночь думал о вас, ребята. Ну, а что у вас новенького?

– Мы околачивались повсюду, – ответил вольноопределяющийся, обгладывая

вторую косточку. – Мы побывали и тут, и там, словно должны были опутать

колючей проволокой весь земной шар. А знаешь, Швейк, – как то особенно

серьезно добавил он, – за твою курочку я напишу в истории полка

длиннейшую реляцию о тебе. Марек вытащил из кармана пачку бумаг и начал

декламировать:

– Если ты, читатель, прочтешь в описании боя – будь то даже упомянуто

лишь между прочим, в виде небольшого эпизода! – о «последнем из прислуги

при орудии», то склони скорбно главу свою, запечатлей его имя в своей

памяти и вспоминай его с благоговением. Ибо понятие «последний при

орудии» включает в себе столько душевной силы, столько нервного подъема, столько нечеловеческой выдержки, что всякая попытка подвести эти

качества под ту или иную номенклатуру добродетелей и охарактеризовать

этот подвиг какой нибудь ходячей хвалебной фразой только умалила бы их

истинное величие. Попробуем поближе вникнуть в это положение. Неприятелю

удалось нащупать нашу батарею, и вот через несколько минут он уже

пристрелялся к ней. Он шлет снаряд за снарядом; шрапнель рвется одна

возле другой, и железный град рассыпается во все стороны, неумолимо

разнося в клочья все, что попадается ему на пути. Гудят «чемоданы» и с

оглушительным грохотом ударяются о стальные тела наших орудий, коверкая, ломая и глубоко вбивая их в развороченную землю. Кругом валяются убитые

и раненые; один за другим падают защитники, и только одно орудие еще не

выведено из строя, только один человек остался для его обслуживания. Это

– Иосиф Швейк, запасный рядовой 91 го пехотного полка, бесстрашно

поспешивший гибнущей батарее на помощь. Вражеские снаряды, жадно ища

новой добычи, с воем налетают, разрываются справа, разрываются слева, ложатся то немного впереди, то немного позади, но – о, невероятное

счастье! – не попадают в него. Это и есть «последний человек при

орудии!» И кто среди этого воя и рева, в этом бешеном, смертоносном

вихре, в этом аду, где в каждую долю секунды может наступить смерть, не

лишится рассудка, и чье сердце не перестанет биться, тот является

человеком, которому по праву принадлежит великое, несмотря на свою

краткость, и звучное, как медный колокол, имя «герой»!

– Поэтому «последний человек при орудии» давно уже служит излюбленным

сюжетом великих художников баталистов,^*7 <#t7>* – закончил

вольноопределяющийся Марек. – Этот сюжет нашел свое воплощение в

означенном рядовом Иосифе Швейке, который осуществил таким образом наяву

предание о таком герое. Это он последним стоял у своего орудия, невзирая

на смертельную опасность; это он заряжал, наводил, стрелял, снова

заряжал и так далее. Невозможно было его одолеть, невозможно как для

Смерти, так и для русских… И ныне большая серебряная медаль «за

храбрость» украшает его грудь.

– Это совсем как с канониром Ябуреком, – восторженно отозвался Швейк, –тем самым, который под Кениггрецом стоял у пушечки и то и дело заряжал.

Послушай, вольноопределяющийся, мне кажется, ты начинаешь

заговариваться. Если бы при Кеннггреце этот Клам Галлас не сел в калошу, мы непременно одержали бы победу – такие у нас там были хорошие солдаты!

А ты слышал, что план этого сражения выработал для австрийского

генерального штаба… прусский генеральный штаб? Некий господин капитан.