Чтение онлайн

золоченую рамку и вставил рубашку и жилет в рамку под стекло. Он хотел

было повесить эту картину под портретом Яна Гуса в ратуше, чтобы в Праге

сохранилась память о нем и чтобы учителя водили туда школьников

показывать, как выглядят пятна от кофе, который пил наш император, и от

майонеза, который наш император ел. Но национал-социалисты устроили по

этому поводу митинг протеста на Жофине и их лидер, Франя Земинова, заклеймила такой проект как поступок, недостойный младочешского

депутата. Так что господину бургомистру пришлось повесить эту картину у

себя в спальне, прямо против портрета Гавличека-Боровского с надписью: Мои цвета? Так знайте ж: красный с белым!

Мое наследье? Прямота и сила!

Грозите, соблазняйте, чем хотите,

Предателем не буду никогда!

— Ах, Швейк, чего-чего ты, брат, не знаешь! — пожимая плечами, сказал

поручик Лукаш.— Ты мог бы сделаться редактором «Интимной Праги».

— Никак нет, господин поручик, я ничего не сочиняю, я все это знаю по

опыту. Кто-нибудь расскажет, а я мотаю на ус; иной раз и в газете

прочитаю. Ну, а память у меня хорошая,— оправдывался Швейк.— Вот, к

примеру, господин поручик, жил в Бржевнове один домовладелец, по фамилии

Никль, и было у него два сына. Младший-то собирался удрать в Америку и

накануне своего отъезда занял у брата две кроны, пообещав ему вернуть их

на следующее утро. Но утром он об этом как-то позабыл и так и уехал. Шли

годы, старик Никль передал дом своему старшему сыну, когда тот женился, а сам жил с дохода, который ему приносила оставшаяся часть имущества.

Прошло уже тридцать лет, как оба брата потеряли друг друга из виду, а

старик умер. Похоронная колесница стояла уже у подъезда, и священник

читал последние молитвы, как вдруг подкатывает к дому фиакр; из экипажа

вылезает солидный, тучный мужчина и подымается по лестнице. Никто его

как будто не знает и не узнает, пока он не упал возле гроба на колени и

не стал плакать: «Ах, отец, отец! Вот каким мне пришлось еще раз тебя

увидеть!» Ну, вот тогда люди добрые и догадались, что это Иржи Никль, который удрал в Америку, и священник тотчас же произнес слово о мудром

промысле, который вовремя привел сына к гробу отца. Но, как только

священник закончил свое слово, старший Никль, Алоиз, вытащил из кармана

записную книжку и говорит американцу: «Ты вернулся как раз вовремя, чтобы вернуть мне те две кроны, которые я дал тебе взаймы, когда ты

уезжал. Тогда мне не придется переносить этот долг в новую записную

книжку. Эта у меня уже кончилась. У меня выходит по две книжки в год, и

твои две кроны я переносил за тридцать лет ровно шестьдесят раз. Поэтому

гони монету, Иржи!» Так что, господин поручик, дозвольте доложить, что

после этого укола я так же долго буду помнить наследника эрцгерцога Карла.

Утром Швейк заметил, что у него на левой стороне груди образовался

большой нарыв; и, показывая его Ванеку, который посоветовал ему делать

холодные примочки, Швейк, никого не называя, лаконически промолвил: — Скотина! Назюзюкался так, что колет людей, которые проливали за него

свою кровь!

**

Примечания

1 <#c1>. «У меня товарищ был».

Глава VI. В окопах

Ванек К. Похождения бравого солдата Швейка. Окончание.

Глава VI. В окопах

Так как всякая теория — сера, а вечно зелено лишь златое древо жизни, то

все теоретики военного искусства сели со своей наукой в лужу после

первого же месяца войны!

В Чехии, например, какой-то профессор высчитал, что Австрия способна

вести войну сто лет и что и через сто лет все еще будет достаточно муки

на блины, тогда как в действительности уже через год нигде нельзя было

достать и булок. Высчитано было, сколько патронов расходует один солдат

в течение часа, и на всех стрельбищах составлялись точные статистические

таблицы, какой процент выпущенных пуль попадает в центр мишени; на

практике это должно было показать, что столькими-то выстрелами убивается

столько-то неприятельских солдат. В действительности солдаты выбрасывали

три четверти патронов в отхожие места, а остальными палили, не целясь, в

воздух. С такой же точностью было установлено, сколько человек выводит

из строя граната, сколько — шрапнель, и какую лошадь поражает заложенная

мина; при этом, очевидно, предполагалось, что снаряды можно будет

бросать в толпу солдат, как камни — в стадо гусей. Но на практике победу

над пушкой, стоившей сотни тысяч, одержала грошовая лопата, при помощи

которой солдат глубоко закапывался в землю, а потом говорил: «Накось, попади теперь в меня!»

Было известно, сколько километров можно проходить в сутки при

наступлении, и в точности была выведена средняя от наполеоновских времен

до последней балканской войны; но тут, однако, пришлось убедиться, что

какая-то несчастная намотанная на столбы колючая проволока способна

задержать целую армию на две недели и больше.

Армия, которая оборонялась, временно устраивалась на квартирах под

землею; армия наступающая вынуждена бывала, тоже временно, следовать ее

примеру.

Театр военных действий превращался во фруктовый сад, со многими

заборами, за которыми стояли караульщики, и на каждом дереве —обмазанный птичьим клеем прут; не хватало только надписей на заборах: «Посторонним вход строго воспрещен».

И караульщики до тех пор караулили свой забор и забор соседа, пока не

приходил приказ вылезть из сада и взгреть этого самого соседа. Чтобы

солдаты не скучали, их посылали на разведки, откуда никто не

возвращался, или же устраивали демонстрации, при которых всегда погибало

несколько человек. Но это не имело никакого значения, потому что с