Чтение онлайн

милостивый, ведь сюда никакая походная кухня не доедет!

Поручику в этот момент все на свете опротивело. Он бросился на небольшую

кучку стружек, оставшихся после его предшественника, накрылся одеялом с

головой и пробормотал:

— Черта с два. Что ж мне делать? Застрелиться или пойти и сдаться в плен?

Он спал очень плохо, ворочался с боку на бок и все время убегал от

каких-то призраков, гнавшихся за ним по огромным скалам. Поутру, разбитый и расстроенный, он велел Балоуну подать кофе и вышел с кружкой

из блиндажа. Внизу, на дне оврага, тоненькой струйкой протекал ручеек; на берегу сидел бравый солдат Швейк и вырезал ножом фигурки для

мельницы, которая уже весело вертелась и стучала в воде. Заметив

поручика, он встал, несколько небрежно отдал честь и промолвил: — Желаю доброго утречка! Так что, дозвольте сказать, каждый должен

украшать свой домашний очаг, как писали в журнале «Семейный уют». Но

только у меня ножик уж больно тупой, господин поручик. Босниец, у

которого я его купил, здорово надул меня. Он уверял, что это

золингенская сталь, а она мягкая, как свинец.

Поручик Лукаш спустился вниз и, увидев, какие усилия прилагал Швейк, чтобы придать деревяшке человеческий облик, невольно воскликнул: — O, sancta simplicitas!^*1 <#t1>*

А Балоун так никогда и не понял, почему Швейк десять минут спустя

спросил его:

— Послушай-ка, неужели нам выдали так много сливянки, что наш поручик

уже с самого утра пьян?

В окопах люди изнывали от ужасающего безделья и заживо гнили, поедаемые

вшами и захлебываясь в грязи. Не приходилось ни мыться, ни стричься, ни

бриться. Те, которые стояли неподалеку от какого-нибудь ручья, могли

считать себя счастливчиками, потому что у них по крайней мере не было

недостатка в воде; а те, которым до воды было далеко, привыкли не

страдать от ее отсутствия, ибо ходить за водой означало верную смерть.

Манерка воды оплачивалась литром человеческой крови — вода была дорога, а кровь дешева.

Последние проблески человечности и разума, остававшиеся еще у солдат, гасли, как искры в золе; чувства притуплялись, люди становились

равнодушны ко всему и интересовались только двумя вещами: едой и спаньем.

В Карпатах мне пришлось встретиться с одним солдатом, которого я знал

раньше расторопным и бойким парнем; но в окопе он спал по двадцать два

часа в сутки, и если он не спал оставшиеся два часа, то только потому, что его посылали ночью в караул.

На открытом месте было опасно, и солдаты целыми днями не вылезали из

окопов; поэтому Швейку не оставалось ничего другого, как ползать из

окопа в окоп по ходам и беседовать с солдатами о настоящем моменте.

О заключении мира нечего было и говорить, и никто не верил больше

подобного рода сообщениям; газет не читали, их выбрасывали или

употребляли для определенной цели, ругая идиотов, которые их издавали и

водили народ за нос.

В окопах возникали вдруг какие-либо слухи, а среди солдат было много

таких, которые готовы были распространять самые явные нелепицы. Однако

все, что носило печаль отечественного производства, быстро усваивалось и

имело успех; об этом говорили и обсуждали со всех сторон. И то

обстоятельство, что у Швейка имелись иногда новости, полученные через

поручика Лукаша, а также придуманные непосредственно им самим, создавало

ему в окопах известную репутацию: верили иногда даже самым невозможным

выдумкам, которые он распространял. Однажды он обошел окопы с такой

новостью;

— Братцы, двенадцатая рота произведет утром демонстрацию против русских.

Сперва хотели было назначить на это дело нашу, да я предложил полковнику

двенадцатую, потому что она все равно на ладан дышит.

— Ну, благодарю покорно, несладко ей придется,— заметил капрал Рытина, крестьянин из-под Колина.— Когда я был на сербском фронте, наш батальон

произвел тоже такую идиотскую штуку против неприятельских окопов. Через

десять минут от него не осталось и половины, и двое суток пришлось рыть

могилы. Я знаю, сам полковник из своего блиндажа не вылезет; он

поддерживает воинский дух за наш счет. Какой во всем этом смысл, скажите

вы мне ради бога?

— Господин полковник нашел, что мы этим самым покажем русским, что мы их

не боимся,— объяснил Швейк.

— Еще бы, ему-то их бояться нечего,— вставил свое слово рядовой Бржечка, работавший до мобилизации плотником.— Братцы, вы и понятия не имеете, какой у него блиндаж. Он находится позади резервов, и пользуется им он

совсем один. Блиндаж вырыт на глубине пять метров, и потолок устроен из

положенных крест-накрест бревен, поверх них — мешки с песком, а потом

еще маскировка — навоз и зеленые ветви. Полковник боится, что на него

могут сбросить бомбу с аэроплана. И вот, в этой норе он сидит, как

полевая мышь, а на людях толкует о «воинском духе».

— Господа, вы знаете, что было бы чудно? Если бы наш «шептун» вышел

драться один на один с «шептуном», который командует русскими,— вмешался

в разговор ефрейтор Трнка, столяр из Печек.— Ну, скажите, господа, разве

не было бы гораздо проще, если бы каждый батальон или полк, или, скажем, дивизия выбрали по одному представителю, а другие были бы судьями в

борьбе? И если бы русский наклепал нашему, то мы считались бы

побежденными, а если бы наш взлупил москаля, то русские должны были бы

сдаться. И остальным не пришлось бы стараться для победы. Я читал

когда-то о таком способе ведения войны в одном очень интересном романе, под названием «Сын охотника за медведями». В этом романе есть герой, которого звали Ольд-Четтерхенд, который всегда ходил биться с индейцами