Чтение онлайн

— А как прошло свидание?

— Нормально. Я бы даже сказал хорошо. Вместо условного часа, мы сидели два. В романтику мы оба сейчас не могли, да и не хотели, так что все разговоры были общими. Мы узнавали друг друга лучше. Мы вышли, и я проводил её на трамвай. Вышло забавно, ведь она хотела уже было ограничиться прощанием словесным, но я окликнул и обнял её.

— А что дальше? Второе свидание?

— Второе свидание так и не состоялось. Я пригласил её, но она сказала, что не может. И не сможет никогда. Потом мы после ВУЗа прошлись немного. По дороге она рассказала мне, почему нам не суждено быть вместе. Что она не способна любить, что не отошла от прошлых отношений, которые хоть и закончились больше года назад. Однако всё сводилось к одному. К тому, что она «жестокая бессердечная тварь». И это её слова про себя. Ну и далее слова о том, что я хороший парень, что встречу девушку куда лучше, чем она и так далее. Может быть этих конкретно слов и не было, но сути это не меняет. Ведь я уже влюбился. И поэтому начал придумывать оправдания всему этому.

— И что ты придумал?

— Я придумал то, что у неё никого не было. Что она просто боится парней. Однако это правда. А вот что я напридумывал, так это то, что я нравлюсь ей. Я действительно поверил в этот бред. Я придумал то, что нравлюсь ей, а все эти слова от низкой самооценки. Что она просто боится полюбить по-настоящему. Что она думает о том, что все отношения разрушаются, так стоит ли их начинать, если в конце будет плохо и больно. Что она боится того, что я её брошу. Боится того, что не оправдает моих ожиданий и надежд. Что я не оправдаю её. И тогда я поверил в то, что стоит мне приложить усилия, как она сдаться и поверит в меня. Поверит в так презираемую ею любовь. На Новый год я подарил ей маленького керамического Нэко. Она же анимешница, ты знаешь. Потом мы просто хорошо общались. Нина с Соней меня подбадривали, говорили о том, что мы были бы хорошей парой. Они с ней говорили обо мне, что я не так плох, как она думает. Что мне стоит дать шанс. Всё это придавало мне уверенности в моей теории насчёт её. Каждый день я провожал её до трамвая. И каждый раз мы обнимались. Иногда это даже было её инициативой, так что моя уверенность в её симпатии ко мне всё крепла. Наступило 14 февраля. Заранее узнав информацию, я узнал о том, что она останется в ВУЗе до праздничной вечеринки. Страха того, что она будет с парнем не было. Как и самого парня. От пар до вечеринки было несколько часов, так что я успел сходить домой, умыться, зайти в цветочный магазин и купить три белые розы. И вот я с цветами стою у ВУЗа и жду, когда она выйдет. И наконец она выходит и видит меня. Прячет от смущения лицо руками. Я же, полностью остолбенев от волнения, говорю это: «Сегодня вроде праздник. А я не Валентин, да и ты не Валентина, так что остаётся только один повод.» И мы обнялись. Стояли мы долго, люди проходили мимо и глядели на нас. Я чувствовал, что у меня всё получилось. Что мне удалось разбить её ледяное сердце и сделать его живым, способным любить и быть любимым. «Рина, ты мне нравишься. Очень сильно» — сказал я после того, как мы закончили обниматься. И мы вновь пошли до трамвайной остановки. Шли мы молча, но я не сомневался, что всё хорошо. Но тут она спросила: «И что мне с тобой делать?». Этот вопрос меня ошарашил. Что делать? «Быть со мной» — с улыбкой на лице сказал я. Это была последняя моя улыбка на долгое и долгое время. «Вань, ты хороший парень, но я ведь всё тебе сказала ещё тогда. Мне приятно твоё внимание, но я не люблю тебя. И я вообще ничего к тебе не чувствую.»

— Вань, — сказала тихо Маша и сжала мою руку крепче. Мой голос дрожит, я это знаю, но я должен всё рассказать.

— «Ничего к тебе не чувствую». Это проносилось в моей голове. Ничего. К тебе. Не чувствую. Ничего. То есть ты для меня никто. Разговор между нами на этом по сути и закончился. Я стоял, не в силах что-то сказать, а спустя какую-то минуту подъехал трамвай.

— А потом ты…?

— Нет. Я не совершил попытку суицида тогда. Я просто начал умирать. Не есть, не спать, писать предсмертный трактат, готовить план самоубийства. Который и привёл в действие.

— Вань, я не понимаю, зачем ты мне всё это рассказываешь? Если бы я не знала тебя, подумала бы, что ты просто хочешь сделать мне больно.

— Потому что ты хотела знать правду. И тебе было плевать на ту боль, которую она причинит. Ту боль, что причиняем мы друг другу.

— И плевать сейчас. Я копила в себе эту агонию несколько лет, но рассказав всё тебе, мне стало намного лучше. Поэтому рассказывай, я всё пойму. Но почему сегодня? Мы разве не должны были встретиться с Риной? Она придёт?

— Нет, она не придёт.

— Тогда зачем цветы?

— Потому что я жив. Спустя месяц я вернулся в ВУЗ. Да, меня тяготила мысль о том, что теперь я частично ограничен в правах, что мне нужно показываться врачам каждые два месяца. Но это всё была ерунда. Когда я пришёл в ВУЗ, я никого не предупредил. На меня смотрели, как на привидение. И все говорили о том, как им жаль. Спрашивали, всё ли со мной хорошо. Предлагали свою помощь, если хочу поговорить. А какая мне нужна была помощь тогда? Только если помощь в самоубийстве. Группа была не целая. Кто-то болел. Но они возвращались. Рины же не было. Прошла неделя, другая, третья, а её всё не было. На мой вопрос, Нина с Соней ответили, что она перевелась в другой универ. Наконец мы по программе дошли до «Самоубийства». Той самой книги, которую я читал после 14 февраля. Препод спросил, не стоит ли пропустить эту тему в связи с ситуацией в нашей группе. Я же ответил, что не стоит на меня обращать внимания, как и последний 21 год. «Вот же сраный эгоист, даже сейчас думаешь только о себе!» — крикнул один мой одногруппник. Я не понимал, что происходит и встал из-за парты. Заметил, что и Ника вышла из-за своей. Между ними завязалась словесная перепалка. Я почти ничего не понимал. Было что-то про то, что я «показушно» решил покончить с собой, а она нет. Что-то про то, что, если бы не я, и так далее. Суть слов ускользала от меня. Это выкрикивал однокурсник, тогда как Нина пыталась заткнуть его. Но я был на пределе. Я не понимал, о чём и о ком идёт речь. И заорал из-за этого непонимания. Все замолчали. Нина начала подходить ко мне и просила успокоиться. Но я не мог. Я кричал и требовал правды. Хотя в обычном моём состоянии до правды я бы уже догадался сам. Но я должен был это услышать от других.

— Боже, Ваня, нет…, — заговорила Маша, встав со скамейки и не вполне успешно пытаясь сдержать слёзы.

— Маш, я…, — сказал я, с мокрыми глазами, готовый заплакать. Боже, не помню, когда я последний раз плакал, — я был в тяжёлом состоянии, и было непонятно, спасут ли меня. А мой предсмертный трактат попал в руки журналистов. И они вырвали её имя из него. Она… Рина… Её больше нет.

Ноги Маши подкосились, и она начала падать. Я подхватил её и обнял крепко-крепко. Она не могла стоять и просто висела на мне.

— Неееееет! Нет! Боже, боже, почему? За что нам всё это? — уткнувшись в меня кричала Маша.

— Я не знаю. Просто не знаю.

— А почему здесь? Здесь она…

— Нет, сейчас мы здесь, на трамвайной остановке возле нашего ВУЗа. Здесь я провожал её. Здесь мы обнимались. И здесь я каждый год в этот день оставляю три белые розы. Сегодня у неё день рождения.

— Нет! Боже, нет! Это всё из-за меня.

— Нет, не смей так говорить, поняла?! Ты ни в чём не виновата. Хватит, довольно! Я винил себя в её смерти два года. Два года! Никто не виноват в произошедшем, никто. Ты ни в чём не виновата. Ни в чём. Ни в том, что произошло со мной, ни в том, что произошло с Ринатой.

— Но её больше нет! И если бы я не солгала тебе…

— Чушь! Здесь нет твоей вины. Ни чьей нет. Это трагическое стечение обстоятельств, слышишь? Не смей винить себя, как это делал я. Просто это жизнь. А есть смерть. Никто в этом не виноват, никто, — сказал я и положил букет рядом с рельсами.

Маша рухнула на колени и рыдала. Холодный ветер пронизывает всё тело до костей. Сотни машин несутся туда-сюда, а я вновь чувствую себя убийцей. Капли падают на белые, как злополучный февральский снег, лепестки роз. Мои слёзы. И каждый год один и тот же вопрос: «Любил ли я её?» Ответ я так и не нашёл. Сколько бы не думал, сколько бы слёз не лил над букетом, ответить я не мог. Как не мог понять и того, почему она это сделала. Стыд от того, что её обвинят в причастности к моей смерти? Звучит как бред. Таковым и является. А может она всё-таки любила меня, просто боялась признаться самой себе. Этого мы никогда не узнаем, так как она не оставила записку. Об истинных причинах можно только гадать. Но я знаю, что должен делать. Нельзя допустить того, чтобы Маша пошла моей дорогой. Я обвинил себя в гибели Рины и оттолкнул всех от себя. Не потому, что они были мне противны, а потому, что были мне дороги. А тогда я думал, что всех людей, которые мне дороги, ждёт несчастье. Бред, но поди это расскажи суициденту, у которого девушка, в которую он влюбился, бросилась под метро. И поди это расскажи Маше, ещё не зрелой, инфантильной девушке, которая сентиментальна и уже винит во всём себя. Да, в какой-то мере мне было проще. Ведь я винил себя лишь в смерти Рины, а Маша винит себя ещё и в том, что пережил я. Начинается дождь, но нам всё равно и мы остаёмся вкопанными в землю. Да, мне все равно. И я не покину, не оставлю мою принцессу одну.

— Я всегда буду с тобой. Всегда, — сказал я, встав на колени и обняв беззащитную девушку.

Мы не виделись с Машей несколько дней. Но я всегда был с ней на связи. И на связи с её мамой. Мы постоянно держали с ней контакт. Сама Наталья взяла отгул с работы, чтобы быть с дочкой в это время. Я изъявлял желание прийти к ним, но Маша была против. Звал её погулять и поговорить, но она всё отказывалась. Говорила, что ей нужно подумать. Наконец она согласилась встретиться и погулять. Договорились встретиться у кинотеатра у метро. Опять же тот самый кинотеатр, в котором прошло наше первое «свидание», которое свиданием и не являлось. Помню, как она позвонила мне на большой перемене и позвала в кино. А я тогда отнекивался в разговоре с подругами. И меня упрекали за то, что она влюбилась в меня. Даже угрожали, что если я разобью ей сердце, то они навставляют мне. Эх, вернуть бы те времена. Для меня то время как детский садик для выпускника. Время беззаботной радости и счастья. Если бы мы удержались тогда на даче и потерпели ещё несколько месяцев… Что было бы сейчас? Впрочем, это не важно, моя, наша нынешняя жизнь сейчас важнее. Я решил прогуляться перед встречей, так что вышло так, что я пришёл к кинотеатру с другой стороны. Вот и Маша, стоит спиной ко мне. Решение буквально выскочило из головы:

— Бу! — крикнул я сзади и засмеялся. Я понимал, что ей тяжело. Тяжёлый будет и разговор, так что своим детским поведением хотел развеселить её и напомнить о нашем прошлом, — прямо как ты тогда сделала.

— Да, прямо как я, — грустно ответила Маша. — Ну что, пойдём?

— Да, идём, — тяжело сказал я. План провалился. — Маш, как у тебя дела? Я понимаю, что вопрос в такой ситуации может казаться идиотским, но я переживаю за тебя.

— Я знаю. Я знаю, — не меняя голоса говорила девушка. Даже слепоглухонемому было бы ясно, что ей очень тяжело.

— Тогда ты должна знать и то, что не виновата. Ни в чём. А я всегда буду с тобой. Всегда буду рядом, — сказал я и обнял Машу, — всегда буду рядом. Ведь я люблю тебя. А вместе мы всё преодолеем.

— Я тоже тебя люблю, — сказала Маша и заплакала, уткнувшись мне в грудь.

Она сжимала меня в своих руках так сильно, насколько это было возможно для неё. Последний раз такое было в нашу предпоследнюю встречу старой жизни. Она уже знала, что должна будет сделать на следующем свидании, поэтому понимала, что это свидание последнее. И она обнимала меня со всей возможной силой детских ручек.