Чтение онлайн

Я была бедна, а стала богата — у меня вдруг появилось то, чего никогда не было. Его улыбка. Его внимание. Его запах. Вкус. Его тихое «Ри». И стоны. Его волосы в пальцах. Мои волосы в его пальцах. Серебро его взгляда, принадлежащее только мне. Кадык на горле двигался, разговаривая со мной, а чувствительные пальцы путешествовали по моему телу. Это все появилось у меня, и я жадно, как истинный Дракон, желала этим обладать и копить. Сейчас. Всегда. Никогда не отпускать.

Ещё, ещё, ещё.

Моё.

Я никогда не была так счастлива. Не хочу, чтобы это заканчивалось.

Думаю, он тоже.

***

...я все же спросила его. Однажды глубокой ночью, когда мы лежали лицом к лицу, когда капли пота уже совсем высохли, а пульс утихомирился, я задала тот, волнующий меня вопрос:

— Почему ты отказался? От прокола.

Ингренс медленно приоткрыл глаза, оценил мое лицо вдруг заострившимся взглядом, но ответил ровно.

— Это опасно.

— Почему?

— Я могу не остановиться.

Я уже знала — если Ингренс отвечает коротко, он не хочет говорить.

— Думаешь, ты опасен для меня? — улыбнувшись, я не отставала, цепко вглядываясь в неуловимо посерьезневшее мужское лицо.

Ингренс не улыбнулся.

— Не думаю, леди, — в голосе ледяным холодом зазвенели предупредительные металлические нотки. — Знаю.

Тон говорил, что я пересекла черту, зашла на опасную территорию, что мне надлежит немедленно развернуться и ползти в безопасную зону, но... Только что Ингренс не оставил на мне ни пятачка непоцелованной кожи, заласкал так нежно, будто драгоценность, состоящая из тончайшего стекла. Поэтому я упрямо протянула:

— Ты ошибаешься... Не для меня. Я уверена.

В ответ раздался короткий глухой стук — Ингренс побарабанил пальцами по простыне. Он помедлил несколько мгновений, а затем положил руку мне на шею, мягко поглаживая горло большим пальцем.

— Неблагоразумно так думать. Я не советую быть слишком уверенной во мне, Ри, — тихо на уровне слышимости проговорил. — Ты боишься обращаться, а я — голоден до крови. Я не останавливаюсь, если проливаю хоть каплю. Осознай. Достаточно одной капли, чтобы повстречать того, кого ты не хочешь видеть.

«Чудовище?» — я внимала ему молча.

— ...поэтому ты будешь делать проколы сама. Всегда, без исключений. Прими как константу. И никогда — никогда — не предлагай мне проколоть. Даже в шутку.

— Не останавливаешься? Но ты уже пролил мне кр... — возражая, я хотела сказать, что кровь уже была — те несколько капель в первую ночь. Ингренс мгновенно прервал меня, навалившись, буквально зажал рот, будто в темной спальне нас мог кто-то подслушать.

— Т-с-с-с! Не говори об этом, даже не упоминай вслух. Молчи. Это не то, не то, Ри.

Он заткнул мне рот сразу серией поцелуев, вынуждая перестать говорить и спрашивать. Ощущая, как мужские губы крепко и яростно прижимаются к моим, я вдруг растрогалась. Я узнала, а точнее — почувствовала и ощутила, что мой расчетливый король тоже кое-чего боится.

Кажется, за меня.

Кажется, себя.

Когда-то — уже в прошлой жизни — церемония смешения крови располагалась на первых местах моих грез. Он берет мою руку, я смотрю в его глаза, он — в мои, капля крови на ладони, рука к руке, его клятва, моя клятва... Я думала об этом тысячи раз. Накануне самого события официальная церемония сместилась на первое место того, что я хотела меньше всего. Я старалась не думать о переменах, но они уже нависали над шеей, как острый меч, одним махом грозящий срезать все накопленное счастье.

— Что с нами будет потом? — выпалила я в последний вечер. Да, так я его и ощущала — последним. После него... Что нас ждёт? Как жить, когда Ингренс поклялся на время брака меня не трогать?

Мне совсем не хотелось об этом спрашивать — я слишком боялась не того ответа. Но без понимания будущего тоже было страшно, зыбко. Будто стоишь не на твердой земле, а на шатающейся доске. Сорвешься — не сорвешься?

Времени, чтобы говорить, у нас было не так много. Большую его часть занимали поцелуи — по той простой причине, что из вариантов «поговорить» и «занять рты друг другом», мы единогласно выбирали второе. Еще и Ингренс увиливал от уточняющих вопросов с виртуозностью матерого дипломата.

Сейчас он ответил с ироничной улыбкой:

— Потом? Жизнь день за днем. Однажды ее сменит смерть.

И не поспоришь.

— Что будет после того, как мы смешаем кровь? — нахмурившись, уточнила я, уже понимая, что мой мужчина не настроен на разговор. Он тут же подтвердил догадку, притянув меня за пальцы к себе. Внимательно, глядя в глаза, медленно и откровенно погладил подушечкой пальца мои губы, чуть оттягивая нижнюю.

— Брак, — с усмешкой сообщил очевидное, не отрываясь от своего дела. Он облизнулся.

— Ренс, я не шучу. Ты знаешь, о чем я... — старательно стоя на своем, я мужественно продолжала, стараясь не поддаваться на очевидную провокацию. — Ты же поклялся отцу...

— Боишься остаться неудовлетворенной? — Ингренс не хотел говорить серьезно. — Я показал тебе мало способов?

— Не боюсь... Да я не о тех способах!

Серебряные глаза затопили меня бликами играющего на солнце снега.

— Раз вы в нетерпении, продемонстрирую новый способ прямо сейчас, леди...

Он опять не дал мне ничего выяснить — увлек в очередную развратно-захватывающую игру. Ингренс был в своем репертуаре — сам разрешил мне задавать вопросы, и сам же в половине случаев от них уворачивался. Может быть он не хотел отвечать вообще, а может не хотел нарушать внезапно воцарившуюся между нами идиллию. Наверное, второе, потому что я тоже не хотела менять хоть что-то. Нам было слишком хорошо.

А когда слишком хорошо, пробуждается страх потерять обретенный рай.

День официального смешения крови стал самым несчастливым за последнее время. Колокол звенел, хор пел, снег шел, юбки шелестели, жители города на площади торжествующе кричали, а я думала только о том, что обещал отцу Ингренс — никакой консумации брака. Может быть из-за этого, я никак не могла заглушить противное чувство, что все идет не так. Крошечные разрозненные детали со всех сторон настойчиво шептали мне: «Неправильно, неправильно».

Белоснежный хор тянул гимн. Слаженные голоса с силой пронизывали пространство в церемониальном храме и вокруг него, но мне настойчиво слышались выбивающиеся из общей массы нотки фальши.

Розы пахли так густо, что мне хотелось вытащить из носа этот запах.

Мама выглядела взволнованной, а отец — отчетливо не радостным или... несчастным? Сложно было опознать его эмоции, потому что в них сквозило слишком многое — и недовольство, и беспокойство, и нежелание, и вина, и страх. Чувства, чем-то сходные с моими. Я же сердилась сама на себя.