И век и миг... [Стихотворения и поэмы]
Шрифт:
6
В лицо ударило дождём, — И я открыл глаза, опомнясь: Была уже сырая полночь, Шёл туч растрёпанный свинец. И только тут я наконец Пришёл в себя И сердцем понял: Какой же верой я наполнен В то, что они ещё живут, — Докосят клевер и придут. Придут в конце моей строки Всем похоронкам вопреки. ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ ЧАС
1
Есть, есть он, двадцать пятый час, Не в круглых сутках есть, а в нас, Есть в нашей памяти о тех, Кто под траву ушёл, Под снег, Ушёл за свой последний след Туда, где даже тени нет. И всё ж, я уверяю вас, Он в междучасье есть, тот час, Есть в промежутке том, куда — Что сутки! — целые года Вмещаются, как смысл в слова, И где особенно жива, И где особенно одна Земля от высших сфер до дна, Одна с утра и до утра, От общей массы до ядра Мельчайших атомов-частиц, От скорбных до весёлых лиц Одна на миллиарды нас. 2
И вот как раз в тот самый час — Не знаю, явь ли это, сон, — Но с пьедестала сходит он, Тот вечной памяти солдат, Из бронзы с головы до пят, И верность подвигу храня, Девчонку ту, что из огня Он вынес много лет назад, Баюкая, несёт в детсад Сквозь Трептов-парк… И там, В саду, Укладывает спать в ряду Других ребят — о том и речь — А рядом с ней кладёт свой меч, Тот самый, коим искромсал Громаду свастики, а сам Тем часом — всё по форме чтоб — Пилотку уголком на лоб Хотел подправить, да забыл, Пилотку ту осколок сбил Ещё тогда, тогда, тогда… Года — как за грядой гряда. Уж скоро вечность будет, как Сюда пришёл он, в Трептов-парк, Из тех обугленных равнин. В одном лице — отец и сын, В одном лице — жених и муж, В одном родстве на весь Союз. Оплакан всеми и любим, Пришёл и встал, неколебим, На самый высший в мире пост Лицом и подвигом — до звёзд. 3
И вдруг… В горах ли что стряслось. Земная отклонилась ось, Подвижку сделал континент? А может, просто в тот момент Он сам — что тоже может быть — Такой телесной жаждой жить Проникся с головы до ног. Что, хоть и бронзовый, не мог Он не пойти домой к себе, Чтоб там размяться на косьбе, Чтоб там во сне, как наяву, Обнять жену свою — вдову, Детей, внучат своих обнять, А если мать жива, И мать Обнять И далее идти, Чтоб службу памяти нести, Везде — мосты ли, не мосты — Узнать: На месте ли посты, — И каково стоится им, Друзьям-товарищам своим, В граните, В бронзе, Здесь и там, По деревням, по городам?.. И не забыть зайти притом И в дальний тот, и в ближний дом, Зайти на боль от старых ран И — с ветераном ветеран — Побыть, Горюючи, любя. И взять отчасти на себя, На свой на бронзовый магнит, Ту боль, что столько лет болит, Взять, как берёт громоотвод. 4
Что ж, и такой вот поворот Возможен здесь. Но в этот раз Он от берлинских новых штрасс, Стараясь больше по прямой, Не на восток идёт, домой, А на заход — в ту сторону, Откуда ох как он в войну, На том пожаре мировом, Подмоги ждал в сорок втором. Ждал: «Да когда ж он, второй фронт?!» Ждал год, Ждал два, Ждал третий год. А если кровью мерить — век. Зато когда второй Дюнкерк Назрел в Арденнах, он не ждал И миру мир принёс не в дар, А в память, чтоб его сберечь. Об этом, собственно, и речь. И в этом смысл всего того, Что так встревожило его Теперь. И он к Па-де-Кале Идёт не как скала к скале, А к человеку человек. Всё тем же курсом — на Дюнкерк, Всё с тем же чувством, как тогда… Года — как за грядой гряда, Шаги — как за волной волна. Поводырём ему луна И голос всех отважных, тех, Кто под траву ушёл, под снег Там, на второй передовой. 5
И вот уж голос их травой Восходит у его сапог: «Спасибо, что тогда помог И что пришёл сюда сейчас. Остановись, послушай нас, У наших надмогильных плит. Не всем же бронза и гранит, Не всем же память во весь рост, Лицом на зюйд, на вест, на ост. Не всем, поскольку знаем: всем В пределах наших двух систем Не хватит камня и литья, Чтоб нас поднять из забытья, А хватит — тесно будет им От нас, загубленных — живым, Так много здесь погибших нас, Парней, шагнувших за Ла-Манш, Но трижды больше ваших Там — По всем дорогам на Потсдам. Да что там трижды — во сто крат. Спасибо вам за Сталинград, За Курск, за Днепр, За встречный тот Удар с привисленских высот. Когда б не вы — нам всем — каюк! Вот почему ты вправе, друг, Стоять, как ты сейчас стоишь, Чтоб Лондон видел и Париж, Чтоб запад знал И знал восток, Какой ты памятью высок, И что тебе ещё расти. Пусть будет так. Но ты учти, Нам тоже не одни холмы. Мы — прах не просто, Почва — мы. Ты — у вершин, Мы — у корней. Тебе — видней, А нам — больней И тяжелей день ото дня. Кто там сказал: „В тени огня“. Кто там сказал: „В тени ракет“. Да будь он трижды президент, Безумец он. Иди к нему И подскажи его уму: В такой тени, В огне таком, Чуть что, всё небо кувырком, И вся Земля, как головня. В предчувствии того огня Болят все кладбища — скажи — Окопы все и рубежи, Болят на весь двадцатый век, Как перед бурей у калек Болят обрубки ног и рук… Нельзя, скажи, на третий круг, За крайний край, за Рубикон Нельзя! И это — как закон, Как просьба всех корней и губ. Квадрат огня, теперь он — куб, Теперь он больше, чем сама Земля, И больше, чем с ума Сойти — сойти за ту черту, Где бездна ловит пустоту, Где шар земной — как не земной, Не шар — а череп под луной. Летит — безбров, безглаз, безнос. И — не червя… Такой прогноз Прими как SOS, как наш набат, Опереди крылатый ад И упреди как наш посол. А явь ли это или сон? — Не так уж важно. Важен мир, Как первый твой ориентир, Держись его по ходу звёзд. Тебе опорой — лунный мост С материка на материк, Иди давай, иди, старик, И твёрдо знай: не подведёт…» 6
И — представляете — идёт! В одном лице — отец и сын, Всем исполинам исполин, В одном лице — жених и муж, В одном родстве на весь Союз. Идёт над бездной, Под луной. Четыре ветра за спиной В порыве парусных веков — Походка легче облаков, И ход стремительней луча, А сбоку правого плеча, На удаленье небольшом Звезда полярная с ковшом По ходу вечности на вест Перстом указывает: есть, Есть, есть он, двадцать пятый час! Уже давно фонарь погас На башне Эйфеля, давно Биг-Бен дозорное окно Не поднимал из-за спины И сам давно сошёл с волны… И вот уж, вот — левей, правей — Под своды бронзовых бровей Вплывает мощно берег тот… Солдат честь флагу отдаёт По форме всей и лишь потом Спокойным шагом входит в дом, Опередив на шаг рассвет: «Прошу прощенья, президент, Что рано потревожил вас. Такой уж, извините, час — Час памяти. А кто я есть, Как видите, из бронзы весь, И никаких таких камней Вот здесь, за пазухой моей. Я — чрезвычайней всех послов И с вами говорю со слов Не только наших — ваших всех, Кто под траву ушёл, под снег, Ушёл за всех живущих вас. Я двадцать миллионов раз Там, в полосе военных лет, Убит. А это, президент, Не просто цифра в семь нулей. Представьте в памяти своей — За миллионом миллион — Всех тех, кто был испепелён, Расстрелян иль ушёл ко дну… Представьте всех по одному, Не в общем свете бытия, А как своё в момент бритья Лицо, И где-то за лицом Себя представьте мертвецом Все двадцать миллионов раз. Представьте: землю рвёт фугас. Не чью-то там, а вашу, Здесь, И кровь течёт фронтально, взрезь. Ни чья-то там, ни где-то там, А тут, по этим вот цветам, Течёт и вдоль и поперёк… Представьте: Хьюстон и Нью-Йорк Лежат в руинах, как тогда Лежали наши города, Не два — а сотни городов. Представьте: миллионы вдов, Как муж, Как детям их — отец… И перестаньте ж наконец Перед лицом моей страны Махать во имя Сатаны Ракетно-ядерным крестом… Я не один прошу о том. То — просьба всех корней и губ: Квадрат огня, теперь он — куб, Теперь он больше, чем сама Земля, И больше, чем с ума Сойти — сойти за ту черту, Где бездна ловит пустоту, Где шар земной как не земной, Не шар, а череп под луной, Как с плеч, летит сквозь чёрный ад. То просьба ваших же солдат, Тех, что в Европе полегли От родины своей вдали. Внемлите им как президент. А сон ли это или нет? — Судите сами. Мне пора». 7
Играет в парке детвора. Шумит листвой зелёный вал, А он стоит, как и стоял, Тот славной памяти солдат Из бронзы с головы до пят, В деснице — молния меча, Девчонка та же — у плеча, И небо вечности у глаз. Есть, есть он, двадцать пятый час. УБИЛ ОХОТНИК ЖУРАВЛЯ
1
Как эхо выстрела — в поля, За кругом круг: — Убил охотник журавля! — Разнёсся слух. — Убил!.. Убил!.. — весь небосвод Кричал о том. А как убил, охотник тот Уже потом Всё рассказал. Он говорил Не как всегда, А всё курил, курил, курил, Как ждал суда. В дыму повинные слова — Картуз, пиджак… — Ведь надо ж так, Лексаныч, а? Ведь надо ж так. Убил! За что, не знаю сам, Сорвал с крыла, А он и сердцу и глазам Родней орла И ближе памятью своей. Не прав — поправь. Артист, конечно, соловей, А он, журавль, Трубач! Окликнет с высоты, С макушки дня — И вдруг почудится, что ты Свояк, родня Всему, что есть. И эта грусть Не потому ль, Что ты однажды пал за Русь От стрел, от пуль И вот опять поднялся вдруг К труду, к добру… Ведь вот какая сила, друг, В его «кру-кру». 2
А я ударил по нему. Ведь надо ж так, Себе ж, выходит, самому Первейший враг. Навскид ударил, не с плеча, А так — с руки, Не понарошку, сгоряча — И всё ж таки… И всё ж таки вот где-то тут Болит с тех пор, Как будто сам себя на суд, Под приговор Веду по совести своей Один, Молчком, Веду… А он, зелёный змей, Бочком-бочком, ко мне И так вот на ушко: «Мужчиной будь. Нашёл кого жалеть, Сашко. Заспи, забудь. А коль заклинило — расклинь Тут, у стола — Налей давай и опрокинь. И все дела. А гроши есть — по новой вжарь: Дымись, косей! Ты царь, скажи, или не царь Природы всей? А раз уж царь, тогда являй Себя всего. Ну, снял, ну, срезал журавля, И что с того? Так есть, так было испокон: Я в корень зрю. Закон? А что тебе закон! Тебе! Царю! Счихнуть — и боле ничего. Всем задом сесть… Была б жратва и ряшка — во! А совесть, честь Тебе, царю, зачем, скажи? На кой? На что? Ты лучше встань и закажи Ещё по сто…» И так — ты веришь — день за днём В нутро мне лез, Гноил меня гнилым огнём, Как хворью лес. Чуть оклемаешься: «Пошли, — Опять он тут, — Жена? Да ты её пошли Туда, в закут, Как подобает мужику, Тебе, главе, Пошли, а сам кути, шикуй, Ночуй в траве. А с ночи встал — опять налей. Не всклень, так взрезь…» И вот уж, чую, на нуле И сам я весь, Шагнул в болото — и не всплыл. Завяз на дне. 3
А знал бы ты, каким я был Там, на войне. Из «дегтяря», из пушки мог, Из ПТР. Жёг «фердинандов», «тигров» жёг, Жёг и «пантер». Мог по долинам, по горам Ползком — броском… А так за что бы нам сто грамм Давал нарком? Давал — солдат ли, Офицер, С наградой — без. С одним условьем: был бы цел И чтоб в обрез, Ни грамма лишку — всем по сто, На фронт, на цепь… Приказ — гроза! Ну, разве что Какой рецепт По слову доктора… Но чтоб Как дурь велит? Тут старшина осадит: стоп! И замполит Заглянет в душу, как отец Родной тебе: «Ты ж Красной армии боец…» И — нет ЧП, Нет образины — образ есть Твой И страны, Есть гнев святой — не злая месть. А с тем с войны Мы и пришли в простом хэбэ, В рябой кирзе. Пришли не сами по себе, С победой все. Пришли от всех военных вех, Столиц и сёл, Великой памятью о тех, Кто не пришёл. И не за тем, чтоб на миру Похвастать, нет. Пришли с добром служить добру. Вот наш завет: Мир всем, Не только нам и — вам На жизнь, на труд… И кто постарше — по домам, В Союз. А тут… 4
А тут, с какой ты стороны Не глянь с колёс, Сплошной ожог на полстраны Дотла, до слёз. Бетон в разлом, В размол — стекло, Пустырь нагой… Куда-то золото текло, А к нам — огонь, Огонь с ноги, С колёс, С крыла — Из-за креста, Чтоб ни двора и ни кола, Чтоб ни куста… Огонь с ремня, С пупка, С плеча, Сквозь грохот — свист… Его со всей Европы, чай, Сгорнул фашист, Сгорнул и клиньями — марш, марш! — За танком танк — На нас! А тут уж встал и наш Огонь. И так Из боя в бой, День изо дня Из года в год — Сходились, бились два огня: Чья чью возьмёт?! Огонь в огонь, пролом в пролом, Зола к золе… И всё на нашей в основном Живой земле. Сплошной ожог на полстраны! Эх, кабы знать, Кого позвать со стороны Помочь поднять, Отстроить, сладить эту жизнь? Где взять взаймы? У них? Да мы за их ленд-лиз — Опять же мы! — Платили кровью фронтовой В жару, в пургу. А им — ничто, им сверх того Гони деньгу, Гони в стальную их мошну, Из трюма — в сейф… Вот так и кончили войну С победой — все. Поделиться с друзьями: