Чтение онлайн

– Да, да, Шубин.

– Вы знаете его?

– Он ходит ко мне в библиотеку. А из-за чего они подрались?

Паша не сразу ответил.

– Из-за меня.

– Как это из-за вас?

– Его отец оказался врагом народа. Его разоблачили не так давно.

– Вот как. А причем здесь вы?

– Я подписывал справку для родственников. Он видел ее у своей тетки. Сегодня на классном часу они обсуждали прием в пионеры. От него потребовали осудить отца, но он не стал. Сказал, что случилась ошибка. А Игорь ответил, что никакой ошибки быть не могло, потому что иначе я отправил бы дело на доследование. В пионеры его теперь принимать не будут. Ну и подрались...

– Но ведь это безобразие.

– Что безобразие?

– Безобразие - требовать такого от десятилетнего ребенка.

Паша молчал.

– У мальчика и без того травма.

Паша вздохнул.

– Наверное... Но вы ведь понимаете - Павлик Морозов и все такое прочее. Знаете, какие у этих мальчишек жесткие понятия. Мне иногда Игорь - приходит из школы - рассказывает. Раз уж, Вера, такое время, как сейчас, оно одно и для детей и для взрослых.

– Все, Паша, кивают на время, когда хотят помириться с совестью. Вы-то ведь прокурор.

– Ну и что? Не могу же я опротестовывать решения октябрятских собраний?

– Что же вы можете, хотела бы я знать... Извините, добавила она через секунду.
– По-моему, вы могли хотя бы поговорить с учительницей.

– По-моему, Вера, ничего страшного не случится, если даже его не примут в пионеры. В конце-концов, это дело их самих решать. Все люди вырастают и живут с какими-то травмами. Иначе даже не бывает. Мы с вами оба росли без родителей - ничего, выросли. Знаете, какие у меня в детстве случались травмы...

Он замолчал.

Яблоневый сад казался огромен, в темноте не видно было ему конца. Довольно долго они бродили молча между цветущими деревьями.

– Я что-то и вправду устала, - сказала, наконец, Вера Андреевна.
– Мне кажется, я не очень приспособлена к подобным праздникам. Сначала было весело, а потом как-то... Я раньше тоже замечала: когда всем вокруг очень весело, рано или поздно мне становится не по себе. Знаете, я подумала сейчас там, за столом - я ведь ничего не знаю о вас - ни о вашем прошлом, ни о настоящем. У вас, должно быть, случилась сегодня какая-то беда, а я и представить себе не могу - какая. Также и остальные: люди считают друг друга знакомыми, друзьями, но никто ни о ком не знает ничего действительно важного. Всем почему-то кажется естественным такое вот общение: встретиться, придумав себе искусственный повод, поговорить о пустяках, ничего в действительности не сказать друг другу, посмеяться и разойтись. А разве это правильно? Если, например, я спрашиваю вас о каком-нибудь здании, и вы отвечаете, что оно вам знакомо: значит, вам известно, где оно расположено, сколько в нем этажей, кирпичное оно или деревянное, какого цвета. Вы не начнете же с того, что в левом окне у него разбита форточка, а на чердаке живет кошка. Люди же только это и знают друг о друге. Даже самые близкие люди. Вот они сейчас веселятся там, кивнула она головой в сторону лужайки, - пляшут, смеются. А я смотрела на них и думала, знаете, о чем. Ведь, наверное, у каждого из них были в прошлом такие моменты, в которые жизнь казалась им навсегда сломанной. У каждого человека бывают такие моменты. Это, может быть, смерть родных, или какой-нибудь отчаянный случай, жуткая история - когда кажется, вообразить нельзя, что возможно будет теперь еще радоваться чему-то и... и огорчаться чему-то, как раньше. У меня в юности был такой случай, еще в детском доме. Лучшая моя подруга, ее звали Света Василькова - однажды в бане перерезала себе вены ножом, и я первая увидела ее тогда: она еще выталкивала из себя фонтанчики крови. Тогда казалось мне, я ни за что уже не смогу жить, как все. Не смогу не думать об этом все время, забыть об этих фонтанчиках. А в действительности - ничего подобного: живу, как все, радуюсь, как все, думаю о чем угодно, а об этом как раз меньше всего. Вот так. И я вот думаю: если подойти к человеку в такую минуту, как сейчас, на лужайке - когда он смеется до слез - подойти и спросить: как же так? Ведь был же у тебя в прошлом день, после которого радоваться уже нельзя. Разве одна и та же жизнь может вместить в себя тот день и эту радость? Но, выходит, может. Как-то это все так странно устроено...

Паша вдруг остановился возле яблони, обернулся и посмотрел в упор на нее.

– Хотите, расскажу вам о таком моменте?

– Что?

– Ну, о моем "отчаянном случае"?

– Расскажите.

– Только это довольно длинная история. В двух словах не получится.

– Тогда давайте сядем. Я устала ходить.

Вера Андреевна села на траву под яблоней. Одной рукой опершись о землю, подогнула ноги и веером расправила юбку. Паша повременил несколько секунд, затем тоже сел по-турецки напротив нее.

– Она случилась, когда мне было одиннадцать лет, - сказал он.
– Почему вы улыбаетесь?

– Знаете, мне почему-то трудно представить вас ребенком.

– Почему же?

– Не знаю. Скажите, а сами вы каким себя помните в детстве?

– Что значит, каким?

– Ну, мне кажется, у каждого человека остается о детстве какое-то самое главное чувство. Кто-то помнит себя озорным, кто-то - стеснительным, кто-то еще каким-то. Я, например, помню себя одинокой. Хотя были у меня подружки в детском доме, яснее всего я вспоминаю, как будто стою я у какого-то окна и плачу, прижимаясь к стеклу. И некому рассказать, почему я плачу. И плачу, кажется, именно потому, что некому рассказать. Вот это, по-моему, главное, что у меня осталось о детстве. А у вас?

– Не знаю. Так трудно сразу сказать. Я, в общем, тоже чувствовал себя одиноко. Лет до восьми - до прогимназии - у меня вообще не было друзей. От нашего хутора до ближайшей деревни было несколько километров.

– Но у вас был брат.

– Ну, а что брат? Брат был брат, - не очень вразумительно пояснил Паша.
– Он был намного старше и никогда не смотрел на меня, как на равного... Ну, это неважно, впрочем, - сказал он, подумав.
– Так вот, "отчаянный случай", "жуткая история", как вы говорите...
– он помолчал.
– Она случилась со мной летом 1916-го года. Мне было одиннадцать лет, я закончил тогда прогимназию в Ростове и вернулся домой. Война была в самом разгаре, но у нас на хуторе никто ею особенно не интересовался. Я, правда, с интересом читал военные сводки в журналах, если отец привозил их из города, но и только. Отец из призывного возраста уже вышел, брат еще не вошел. Мама в то лето была беременна, и жили мы, в общем, так же, как и всегда.

Я, помню, первый раз в то лето пошел по грибы. Есть такая примета в наших местах: первый раз идут по грибы, когда заколосилась рожь. Первые грибы так и назывались у нас колосовики. Помню, я уже возвращался домой, смотрел себе под ноги, палкой ворошил траву, как вдруг на одной хорошо знакомой мне опушке, подняв глаза, в нескольких шагах перед собой увидел сидящего под деревом человека в солдатской форме. Человек этот молча смотрел на меня, справа от него к дереву прислонена была винтовка, слева лежал объемистый дорожный мешок.

Я сразу понял, что это дезертир - в то лето много было разговоров о них в наших местах. Русская армия наступала, неся огромные потери, а война уже всем надоела. После наступления на Луцк в июне - там, говорили, была настоящая мясорубка - мимо нас лесами пробирались сотни народу. Если на хуторе у нас появлялись гости, обязательно рассказывалась история - либо как поймали у них в лесу дезертира, либо как дезертир у них в станице ограбил кого-то. Так что, хотя на вид человек этот был не очень страшный, я, глядя на него, прикидывал, в какую сторону лучше мне драпануть - мало ли чего можно было ждать от него.

Он однако сразу догадался о моих планах и весьма выразительно положил руку на приклад винтовки.

– Иди-ка сюда, - сказал он.

Конечно, никакого энтузиазма предложение это у меня не вызвало. Но что было делать? Хотя и не особенно я верил, что он пальнет мне в спину, все же при желании он легко успел бы это сделать. Повременив немного, я подошел.

Подойдя, я увидел, что левая штанина у солдата вся в крови, увидел, как неловко сидит он, и понял, что он ранен.

На вид ему было около тридцати. Он был небольшого роста, рыжеват, с довольно симпатичным, чисто выбритым лицом. В прищуренных глазах его пряталась хитринка.

– Ты знаешь кто я такой?
– спросил он.

Я пожал плечами. Я, конечно, сообразил, что, если скажу ему - знаю, он, может быть, не захочет отпустить меня, чтобы я не донес.

– Я дезертир, - сказал он.
– Ты знаешь, что такое дезертир?

Я молчал.

– Это просто человек, который хочет жить, - сказал он. Который не хочет умирать ни за что. Ты понимаешь меня?

Надо сказать, я понимал его. Я и сам иногда, читая военные сводки, мысленно представляя себя на передовой, взвешивал с одной стороны разного рода патриотические лозунги, которыми и в прогимназии нас обильно потчевали, с другой - собственную жизнь, которую так легко можно было потерять там. Жизнь явно перевешивала.