Чтение онлайн

Так, по крайней мере, теперь понятно, как злоумышленник прокрался в свадебный зал.

— Кто это сделал, Тео? Скажи мне…

Теодор прикрывает глаза.

— Ты и сам знаешь, что это был Влад. Кто попало не имел доступа к этим данным.

Могу представить, чего Тео стоило сказать мне правду, которая станет приговором его единственному, насколько нам известно, сыну.

— Ты мог бы сделать вид, что ничего не видел. Что заставило тебя говорить? — сощуриваюсь.

— То же, что меня подтолкнуло к встрече с тобой. Все слишком далеко зашло, — Теодор растирает глаза. — Я не питаю иллюзий насчет Влада, Виктор. Но обещай, что он выживет в этой бойне.

— Это будет решать суд. Он организовал покушение на главнокомандующего, используя план стратегического объекта.

— Влад не хотел никого убивать! Он ни за что не стал бы рисковать Теей! Единственное, чего мой сын хотел, так это помешать вашей свадьбе.

— Тогда он выбрал слишком оригинальный способ для этого! — рявкаю я, понимая, что старик и сам не верит своим словам.

— Влад с детства влюблен в Теону. Поставь себя на его место! — горячится Теодор. — Мы хотели доказать, что генетика ничего не значит. Что божественное, чувства… гораздо важнее. Он надеялся её спасти, — тихо говорит Тео. — От тебя. От системы. От выбора, который за неё сделали. От принуждения… Мы же люди, Виктор. А коснись, так ничем не отличаемся от зверей. Так получается?

Я молчу. Хотя в тех чувствах, что я испытываю к Теоне, животного не так и много.

Отмечаю только, что не зря Теодор столько лет оттачивал мастерство публичных выступлений. Его речь хоть и не гладкая, но от этого еще более сильная. Он заставляет собеседника или слушателя сомневаться, потихоньку смещая акценты с действительно важного, и подменяя одно другим.

Теодор обладает тем редким даром убеждения, который помог ему увлечь за собой миллионы людей… Я слушаю, как он говорит о чувствах, о свободе, о том, что люди не должны быть пленниками генетических алгоритмов, и отмечаю, что в любой другой ситуации это могло бы даже прозвучать убедительно.

Если бы не одно обстоятельство.

На нас покушались. И никакие красивые формулировки не отменяют этого факта.

А еще меня смущает тезис Тео о том, что Влад с детства влюблен в Теону. Она будит внутри какое-то непривычное агрессивное чувство… Собственничества? Я даже на секунду теряю нить его рассуждений, пытаясь определить природу этой реакции. Подсказка приходит сразу. Нейронка аккуратно выводит на внутренний интерфейс краткую пометку:

«Эмоциональный маркер: ревность».

Я мысленно усмехаюсь.

Ревность?

Даже так?

Система, словно подтверждая вывод, подгружает краткую справку о механизме — древняя биологическая реакция, связанная с закреплением парных связей и защитой объекта привязанности.

И тут биология? Нет. Все гораздо глубже. Или оно так глубоко как раз потому, что биологически обосновано?

Я отвлекаюсь от разговора и вдруг очень ясно ощущаю присутствие Теоны за стеной. Дикий зверь внутри довольно мурлычет: «Мое». Но тут Теодор вновь упоминает имя сына, и зверюга оскаливается.

Что сказать? Тео выбрал худший из возможных способов меня убедить. Потому что рассказывать одному мужчине о том, что другой мужчина влюблён в его женщину, — не лучшая стратегия, если хочешь добиться для него милосердия. А если вспомнить, что после всего по команде Влада Тею едва не похитили…

— Теодор, я не могу и не буду давать тебе каких-либо гарантий относительно Влада. Ты все и сам понимаешь. Свой выбор твой сын сделал сам. Сам развязал войну. Тея выжила по чистой случайности.

Старик окончательно сникает.

— Как она сейчас?

— Насколько это возможно, нормально. Единственный совет, который я могу дать — постарайся убедить Влада завязывать… Хотя бы с попытками добраться до нас. Тея не покинет меня по доброй воле. А сам я никогда ее не отдам.

— Значит, борьба всей моей жизни была напрасна, — шепчет он, растирая лоб.

— Почему же? Твои идеалы понятны и близки многим людям. Но за столько лет ты и твои последователи не предложили никакой рабочей альтернативы. Я же живу по принципу «отрицаешь — предлагай».

На это сказать Теодору нечего. Я готов дать руку на отсечение, что во многом поэтому он со временем отошел от дел.

Мягко обрываю связь и с усилием растираю лицо ладонями. Надо отправить в публичный контур сообщение о выкидыше. Казалось бы, черт с ним! Можно было бы подождать и получить свою должность, не подвергая Тею дополнительному стрессу, но все говорит о том, что именно сейчас система наиболее уязвима. А значит, я не могу себе позволить быть деликатным.

Нейронка генерирует короткое сообщение. Я пробегаюсь по нему и, ничего не правя, отправляю врачу Теи, который практически тут же его визирует, и заметка попадает в публичный контур.

Ставлю блок на весь спам, который начинает сыпаться в связи с этой новостью. Подключаюсь к интерфейсу Теи и делаю то же самое, чтобы она не тревожилась лишний раз. Принимаю душ и иду к себе, когда неожиданно для себя сворачиваю с маршрута и вновь оказываюсь в спальне Теоны.

А та не спит. Сидит взбудораженная, скрестив ноги.

— Не спится?

— Поспишь тут, — усмехается она, — когда весь мир на ушах. Ты хоть бы утра дождался.

— О чем речь? — хмурюсь я.

— Конечно же, о мифическом выкидыше.

— Так, стоп! Откуда ты об этом узнала? Я поставил тебе блок на спам.

Подхожу ближе. А Тея, как коза, вскакивает и, прикрыв чип ладонью, отпрыгивает к окну.

— Что значит «поставил»?! — сипит она.

— А что значит «весь мир на ушах»? Покажи.

— Нет!

— Тея! — закатываю глаза. — Это вопрос твоей безопасности! Ты вообще понятия не имеешь, что происходит.

— Так расскажи! — вопит она. — Господи, ты чего, правда… залез ко мне в голову? Опять?!

— Я хотел как лучше, ясно?!

— Ты не знаешь, что для меня лучше! Не знаешь. Не знаешь!

— Тш… — перехватываю ее за руку и силой притягиваю к себе. — Перестань. Мы это чуть позже обсудим, ладно? Найдем компромисс. А сейчас ты расскажешь мне, кто тебе сообщил о моей заметке.

Тея злится. Сжимает и разжимает кулаки. Сомневается.

— Ты обещал никогда не лезть мне в голову.

— Для этого я должен тебе доверять! Но разве я могу, когда ты обо всем на свете умалчиваешь?! Тея, пойми, все очень серьезно. Думаешь, я шутил, когда сказал, что это вопрос жизни и смерти? Ну!